Мера пресечения

21

В первый же месяц своего директорства она вытребовала у местных властей приличную сумму на благоустройство прибрежной зоны загородного водохранилища, где еще три года назад выделили комбинату участок под базу отдыха; кое-что там Хухрий соорудил.

Прежде чем согласовывать предстоящие работы с архитектурным управлением, она поехала туда на старенькой комбинатской «Волге» и, разумеется, захватила с собой Хухрия.

Октябрь был редкостный — тихий, теплый, в полях зеленела озимь, дубы стояли в полном летнем убранстве, и только подлесок горел осенним пламенем.

По дороге в машине она втолковывала Хухрию, что бытовые условия на любом предприятии — ключ к производственным успехам; ясли, детские садики, медобслуживание, спортивные и оздоровительные комплексы — вот чем нужно противодействовать текучести кадров, закреплять их, привлекать со стороны. Творческая инициатива, производительность труда, заинтересованность в работе — все это идет оттуда, вытекает, является следствием…

— Да вы мне азбуку разжевываете, — проворчал Хухрий.

— Приходится, — сказала она. — Азбука кое-кому не по зубам.

Хухрий сидел сзади, бормотал что-то себе под нос и разразился монологом, набормотавшись вдоволь:

— Вам, Антонина Степановна, легко агитировать, вы наверху свой человек, зеленая улица, заходите в нужные двери без предварительной записи, без стука, а я пока достучусь, ботинки стопчутся, и все одно красный свет, кирпич висит, вон Дима может разъяснить, как это интересно — ехать на красный, на кирпич, какие последствия… — воззвал Хухрий к шоферу о сочувствии. — Вам, Антонина Степановна, отпускают товар за так, а я за те же бойлера отдал столько-то нитроэмали, столько-то олифы, да еще коньячком разбавил. С Димой возили.

— Было, — засвидетельствовал Дима.

Свой человек Муравьева! Вчера еще свой. А сегодня? А завтра?

— Помалкивали бы! — сказала она укоризненно, но без возмущения, потому что завтра — факт! — и ее это ждало. — Порочная практика, Яков Антонович. Еще и молодежь втягиваете, — кивнула она на Диму. — Сами развращаетесь и других развращаете.

Хухрий обиделся:

— Так и не надо требовать. Той же горячей воды в бытовках.

— Я вам расскажу анекдот, — повернулась она к Хухрию. — Как один товарищ доставал билет в Ейск. Звонки во все концы, поставлен на ноги весь блат, а не догадался подойти к кассе и тихо-спокойно купить.

— Где это — Ейск? — спросил Хухрий. — На севере, что ли? Вы попробуйте в сезон на юг проехать.

Миновали шестиэтажный пансионат автосборочного завода, и за березовой рощей, еще не поредевшей, но уже сплошь позолоченной, открылся палаточный городок комбината.

Берег тут был высок и обрывист, внизу виднелись покореженные пляжные грибки, морщинистый, белый на солнце песок; медные пятаки березовых листьев плавали в зеркальной озерной воде. Тут было хорошо.

— Ну как? — спросил Хухрий, когда вышли из машины и стали над обрывом. — Сам выбирал территорию, Антонина Степановна.

Брезентовые домики-палатки отнюдь не красили этот пейзаж.

— Природа богатая, — ответила она. — Реквизит копеечный.

Присев на корточки, Хухрий сорвал блекло-розовый цветок вянущего клевера, понюхал, скорчил рожу.

— Что мы против природы! Мошки, воши… Наша хозяйственная активность природу загаживает, между прочим.

— Загаживают хамы, — сказала она. — Вроде вас. Вон смотрите, устроили свалку. Вывозить надо, закапывать, сжигать. А там что? — спросила она, указывая на противоположный берег, едва различимый отсюда, скрытый солнечной дымкой, холмистый, лесистый и, видимо, необжитый, пустынный.

Поднявшись с корточек, Хухрий приставил ко лбу ладонь козырьком, поглядел.

— Там ничего. Дороги грунтовые, чуть дождь — не проедешь. Дикари, правда, как-то добираются.

— Много мы отдаем на откуп дикарям, — посетовала она. — Сюда бы капиталиста, на это золотое дно.

Ей вспомнилось, что в том же духе она уже высказывалась, но по иному поводу, в иных обстоятельствах, при людях своего служебного круга, равных с ней, и тогда она как бы кокетничала перед ними прямотой и резкостью суждений, а теперь, с Хухрием, не кокетничая ничуть, словно бы испытывала его.

На какой предмет? Для чего? «Нечистоплотный мужик, — подумала она, — дрянцо, вопрос предельно ясен, незачем испытывать». Ее, пожалуй, интересовало, что он ей ответит — поддакнет или промолчит и есть ли у него собственное мнение, а впрочем, у нее хватало своего ума, ей нужен был трудяга — больше ничего. «Когда на производстве от мала до велика все мудрецы, — подумала она, — это ведет к анархии».

— А где тут золото? — спросил Хухрий и ковырнул ногой травянистую кочку, поглядел, что там, под дерниной. — Капиталист тоже не бросает доллары на ветер, — проворчал он, будто ему предлагали обзавестись этой землей, а он сбивал цену. — Червонец вложишь, полтинник выручишь.

Она засмеялась.

— Плохой вы экономист. Страдаете близорукостью. Такое добро пропадает! Здесь миллионы закопаны. Дали бы мне инициативу, кредит, подвела бы трассу, коммуникации, все окупилось бы. Гостиничный высотный комплекс, рестораны, бары, мотель, лодочная станция, турбаза… Себя бы на всю жизнь обеспечила, детей своих и внуков.

Хухрий оглядел ее, будто отыскивая в ней что-то, прежде не замеченное, но ничего не нашел и сказал скептически:

— Какая из вас капиталистка!

— А вы представьте себе, пофантазируйте.

В траве валялись сосновые шишки, потрескивали под ногами. Хухрий поднял одну, размахнулся, швырнул вниз, в воду, но до воды она не долетела, спугнула птицу, сидевшую на берегу. Птица была крупной, размером с ворону, с тяжелым взмахом крыльев, а взмыла кверху легко, словно щеголяя этой легкостью перед людьми.

Хухрий глянул ей вслед, сказал сурово:

— Открою вам секрет, Антонина Степановна. Я человек ограниченный. В том плане, что есть люди с фантазией, а я — без. Были ж такие, которым эта птичья способность, говорю к примеру, не давала спать, — Хухрий то ли вздохнул, то ли хмыкнул осуждающе. — Меня бессонница не мучит. Одним ноги даны, другим — лапы, третьим — плавники, четвертым — крылья. Распределено. И не надо нарушать. Я лично, — ткнул пальцем в грудь Хухрий, — смотрю на птичьи способности без всякой зависти. Земная поверхность, клянусь вам, сильнее манит. И неизвестно еще, от кого больше блага людям: от тех, кто мучается бессонницей, или кто по ночам преспокойно спит себе.

— Запишем, Яков Антонович: вы ретроград.

Она, по-видимому, поставила его в тупик этим словечком — он поднял брови, потом насупился и, словно просветлев, как бы признательно воскликнул:

— Ну, удивляюсь вам, Антонина Степановна! Умеете вы это — наложить резолюцию!

Они пошли по косогору, усыпанному ржавой высохшей хвоей, к домикам палаточного городка.

И все то время, пока были там, пока вымеряли рулеткой границы участка, прикидывали, как бы словчить, прихватить еще кусок сверх утвержденной нормы, обойтись без вырубки, строить на лесных полянах, — и все то время плюс еще в машине, когда возвращались, было не по себе, противно, оттого что опять-таки она не понимала себя, своего отношения к Хухрию, и, начиная понимать, сейчас же отвергала это: ну, неужели ж страх? Чего же ей теперь бояться? Влепили то, что заслужила, и ткнули в этот комбинат. Куда еще дальше? Дальше некуда. Пускай Хухрий трепещет. «Начальнику цеха спать преспокойно не положено, — подумала она. — Должны кошмары сниться. И это можно запросто ему устроить». Но на директорском посту как уберечься от греха? Пустяк какой-нибудь, случайный срыв, финансовое нарушение или забарахлили нервы — и вот, пожалуйста, зацепочка для кляузника, предлог для клеветы. А каково работать, зная, что мерзавец за спиной и только ждет момента, чтобы нанести удар? Как ловко он использовал тогда ее злосчастную квартирную затею, как оперативно! Поставил, значит, цель себе, не отступал от цели, выслеживал, не упускал из виду. Талант! Она была близка к тому, чтобы восхищаться подлостью. «А выгонишь, — подумала она, — еще позлее наживешь врага; у матери как-никак опыт, недаром говорит: опасная фигура. Да боже мой, кого бояться! Я не боюсь, я просто предпочитаю альянс. Дипломатия бывает тонкая и грубая, но тонкость никогда и никого еще не подводила. А если приручить такого, как Хухрий, воздастся сторицей. Ну, это прагматизм, не в этом дело, есть что-то человеческое в Хухрии, притягивающее — как только сформулировать? Трудно».

— Не обеспечите номенклатуру, пеняйте на себя, — не прощаясь, сказала она ему, выходя из машины возле автосборочного завода. — Весь цех останется без премий, учтите. Бессонницу вам гарантирую.

Она свое сказала, а чем ответил ей Хухрий, какими заверениями, то уж до слуха ее не донеслось — пошла, не стала слушать. Тут, в заводском Дворце культуры, было назначено собрание городского актива: итоги работы промышленных предприятий за третий квартал. Она теперь имела честь состоять в системе бытобслуживания, и это собрание не касалось ее, но телефонограмму дали — по общему списку, а она не хотела на первых порах манкировать такими приглашениями — пошла. Кроме того, ей любопытно было поглядеть на президиум из зала, потому что в последние годы она постоянно глядела в зал из президиума. Надо было от чего-то отвыкать и к чему-то привыкать — в этом, пожалуй, содержалось не столько любопытства, сколько мужественной решимости безропотно, с достоинством нести свой крест. Она, конечно, знала, что встретит множество знакомых лиц, привыкших видеть ее не в зале, а в президиуме, но лицам тем тоже следовало отвыкать от нее прежней и привыкать к ней новой, и чем раньше они отвыкнут, подумала она, тем легче будет им привыкать — заботливость, достойная общественного поощрения!

До начала было еще время, фойе пустовало, и только у книжного прилавка, выставляемого тут в дни больших городских собраний, толпились жаждущие обзавестись литературным дефицитом.

Она туда не пошла, а пошла в буфет — проголодалась, ездили с Хухрием долго, не догадались запастись едой.

Тут не было деликатесов, но была ветчинка, приличная на вид, и были салаты из свежих овощей. Она взяла понемногу того и другого, заказала чай с пирожным и уселась за столик.

Столиков было десятка полтора, и все пока свободны — она могла бы выбрать самый дальний, чтобы не бросаться в глаза входящим, но села с краю, на видном месте, намеренно.

В конце концов ее освободили от должности не потому, что провалила работу или перестала идти в ногу со временем — этого-то стоило бы стыдиться. О том, что произошло с ней, можно было сожалеть, но стыдиться было нечего. Она споткнулась, поступила опрометчиво, переоценила свои возможности, сделала неверный ход — и не пожелали вернуть ей этот ход. В такой игре — между своими, союзниками, а не противниками — кстати, возвращают. Не сочли нужным. Она, черт возьми, попала в опалу, а опальным стыдиться нечего. Опальные держат голову высоко. Она, пожалуй, и пошла на это собрание, чтобы показать всем сочувствующим и злорадствующим, как держит голову: вот так и даже выше, еще выше! Ей-богу же, она не принуждала себя к этому: у нее впрямь появилось такое ощущение, будто, попав в опалу, она как бы выросла в собственных глазах. «Опальные не жалуются на судьбу, — подумала она, — а спорят с ней». Там где-то, в личном деле, у нее образовалось пятно, но это было канцелярское пятно, чернильное, которое никого не могло шокировать, а в жизни был рубец от сабельного удара — такими рубцами гордятся. Она, пожалуй, и пошла на это собрание, чтобы погордиться перед теми, кто никогда не спотыкался, не поступал опрометчиво, не делал неверных ходов — не рисковал. Ей очень нужно было погордиться, вознаградить себя за мужественную решимость, с какой взялась нести свой крест. «Но раз уж взялась, вытяну, натура такая, муравьевская, — подумала она, — мы если беремся, то тянем по-нашенски, вытягиваем на самую крутую горку».

К ветчинке еще бы горчички. Что, нету? Нашлась!

Отсюда было видно, как понемногу заполняется фойе, и гул голосов нарастал, и стали поодиночке или группками заходить сюда, теснились у буфетной стойки, усаживались за столики.

Вошла директриса швейной фабрики, известная в городе общественница. С ней часто сталкивались по работе — прежде, разумеется, — и даже сблизились по-женски, сдружились в некотором роде; к тому же фабрика была на хорошем счету, поспевала за модой, изделия пользовались повышенным спросом, и самые удавшиеся нелегко было приобрести обычным путем.

Вошла и сперва ничего, никого не заметила, поискала глазами свободный столик, но уже позанимали, а тут, с краю, было не занято, и чуть не сделан был ей, выискивающей местечко, пригласительный знак, однако вовремя он сник.

Заметила все-таки, но взгляд отвела, будто не замечает, и, будто не найдя свободного местечка, повернулась, пошла назад в фойе.

Ну, дура.

Начинать на комбинате нужно было с технического перевооружения — Хухрий пытался, добился кое-каких сдвигов, но, во-первых, слабо помогали тогдашний главк и также министерство, а во-вторых…

Ну, дура.

А во-вторых, с такими инженерными кадрами вряд ли можно было рассчитывать на успех. Хухрий это упустил или не смог подобрать себе крепкого зама. Мыслящие, перспективные, умеющие заглядывать вперед на комбинат не шли. А может, не шли к Хухрию? К Муравьевой пойдут ли?

Она не доела салата и чаю не дождалась — поспешила в зал.

Теперь ей не хотелось ни с кем встречаться, и поспешила она, чтобы опередить всех прочих и, пока еще зал полупуст, забраться куда-нибудь подальше от посторонних взглядов. Она так и сделала, достала из сумки докладную старшего экономиста и заняла себя чтением.

Последующее, говоренное с трибуны, записанное в принятом решении, не касалось ее, как она и предполагала или, вернее, как это известно было ей заранее, и ни в докладе, ни в прениях рекламный комбинат не упоминался — не хвалили, не ругали, а следовательно, и причин для недовольства у нее не было, и тем не менее она осталась недовольной, раздосадованной и даже гневалась, возвращаясь на комбинат после этого собрания.

Все было не так, как при ней, когда она сиживала в президиумах или сама вела такие собрания, пусть не столь представительные, но тоже не пустяковые.

Все было не так, и атмосфера не та, деловитости не хватало, помпезность била через край, доклад затянут, расплывчат, факты взяты изолированно, не обобщены, в прениях словесная трескотня, ораторы не придерживались регламента, мало конкретности, вместо анализа недоработок общие фразы, вместо принципиальной критики неуклюжие реверансы, в зале переговаривались.

Все было не так.

Пока шло собрание, она изнывала от скуки, посматривала на часы, удивлялась, как тянется время, потому что при ней, с ее участием, под ее руководством оно не тянулось — летело, и был боевой задор, был стимул, интерес. Возможно, кто-то и скучал, кому-то это было не нужно, а ей-то что до этого? Она работала. В работе, за рулем, все было для нее осмысленно и важно, потому что делалось ею, но сразу утратило смысл, важность, ценность, как только лишили ее руля. «Ах, боже мой, — подумала она, — чему же удивляться: жизнь каждого зависит от того, кому какая роль отведена».

С этого дня, пожалуй, она стала привыкать к себе новой и забывать себя прежнюю. Так легко, без душевных издержек совершился в ней этот непростой переход, будто давно уже была она подготовлена к нему и только роль, отведенная ей прежде, препятствовала ее обновлению.