Мера пресечения

29

Два года назад в новом ранге, возглавив наконец-то производственное объединение, она вновь посетила полюбившийся ей Речинск, но на этот раз без командировки, в приватном, так сказать, порядке, инкогнито, что ли, и на фабрике не показывалась, а позвонила Рудичу домой с вокзала и назначила ему свидание прямо на улице.

Что характерно, он не стал допытываться, почему да отчего, явился тотчас же, подошел легко, стремительно, загорелый после отпуска, брюки в обтяжку, внизу расклешенные, как теперь носили, — не совсем по возрасту, но зато по фигуре. Пиджака он не надел, фасонил рубашкой в полоску, явно импортной, тоже подчеркивающей, что он еще хоть куда в свои шестьдесят.

— Ну, пижон! — сказала она, оглядывая его. — Делаю вам комплимент, но давайте сразу договоримся о регламенте: у меня к вам коммерческое предложение, конфиденциальное, которое хочу обмозговать за рюмкой водки. Водку с пивом не мешать! Вы меня поняли? Коммерция — и ничего лишнего. Где у вас тут можно культурно посидеть, и чтобы назавтра речинская общественность не подвергла этот факт всенародному обсуждению?

Рудич сразу оживился, но потом сказал, что он пас, за столом привык держать мужское лидерство, а в данный момент пустой, финансами не располагает.

— Не ломайтесь, — сказала она. — Посмотрим, какой вы благородный в деле. А это пустяки. Приглашаю я.

Он поломался и смилостивился, сказал, что в городском ресторане, главном, у него кредит, но там на глазах у речинской общественности, которая особенно активизируется по воскресеньям, а есть тихая пристань, где кредит под вопросом, зато это буквально у пристани, на окраине, в Заречье.

Поехали туда автобусом.

Ресторан был на сваях, поплавок, с верандой, с видом на реку, которая тут, за чертой городка, производила, надо признать, впечатление.

Ах, как нужен был этот Рудич, как необходимо было, чтобы принял предложение, — другого такого где искать, да и отыщешь ли?

— Только, пожалуйста, командуйте сами, — шепнула она ему. — Терпеть не могу, когда в таких ситуациях распоряжаются бабы.

— Ниночка! — подозвал Рудич официантку. — Обед на два куверта, и скажи, будь добренька, чего не обозначено в меню. Вот этого — нам. И водочки сколько-нибудь для начала. И порцию фирменной, — повертел он пальцем в воздухе. — Ты уж постарайся.

— Что это вы нарисовали? — спросила Муравьева.

— Осетринку, — лучисто улыбнулся Рудич. — Дефицит.

— Так вот: о дефиците у нас и пойдет речь.

День был нежаркий, то ясный, то пасмурный, и река то морщиниста — при ветре, то масляниста — под набегающими тучами, то отливала густой синевой — синее неба, гуще, но небо было гладкое, а река шероховатая. Пронеслась моторка, оставляя за кормой длинные, тугие, голубоватые складки на воде. Противоположный берег был сер, скалист, с бурыми, желтыми, красными прожилками.

— Я, Георгий Емельянович, — сказала Муравьева, — поставлена перед фактом: либо сколочу крупную сумму, либо супруг мой сядет в тюрьму. Не знаю, поймете ли вы меня, но я в таких обстоятельствах готова на все. Говорю с вами начистоту, потому что немного осведомлена: и у вас бывали аналогичные затруднения. Когда под семейную жизнь подводится мина, тут уж не до морали.

— К вашему сведению, мои затруднения были раздуты, — неожиданно резко сказал Рудич и налил себе водки в фужер. — И позвольте мне выпить за нераспространение разнообразных компрометирующих слухов.

Она не стала с ним церемониться и фужер у него отобрала.

— Напиваться вам не позволю. Напьетесь позже, от вас не уйдет.

— Женская психология! — удрученно сказал Рудич. — Жизнь уходит, между прочим. Ничего нельзя откладывать. А что с вашим супругом? Он же, кажется, не торговец, не хозяйственник… Откуда недостача?

— У него сгорела аппаратура. По его недосмотру. Приобретенная государством на валюту. Ущерб возместить вообще невозможно, но частично, в требуемых пределах…

— Вы морочите мне голову! — перебил ее Рудич. — Рассказываете сказки. Впрочем, меня не интересует, зачем вам деньги. Зачем — это не проблема. Проблема — как.

— Допустим, — ничуть не стушевалась она. — Но вы напрасно выпускаете коготки. Допустим, я вам разрешу пить водку фужерами. Какой же это будет деловой разговор?

— Я вас слушаю, — проронил Рудич враждебно.

Разумеется, надежней было бы кооперироваться с человеком твердым, волевым, но где такого взять? Она невысоко ставила мужчин, которые при виде рюмки теряют уважение к себе и окружающим. Рудич был в этом слабоват — ей много не требовалось, чтобы раскусить его. Но вместе с тем она подумала, что слабость подобного рода — если подойти умеючи — может быть с успехом используема.

— Вы говорили, у вас тут, в Речинске, широкий круг знакомых. Есть ли среди них, — спросила она, — люди особого сорта, которым всецело доверились бы?

Рудич тосковал и слушал ее невнимательно.

— Так уж и быть, рюмку разрешаю, — сказала она.

Он налил себе мгновенно, выпил одним глотком и, насадив на вилку розоватый ломтик рыбины, теперь уж не поспешая, спросил:

— Каких людей? Какого сорта?

— Ну, спекулянтов, — сказала она.

— Да я и сам спекулянт, — улыбнулся он лучисто.

Она простила ему эту улыбку — почему бы и не подурачиться, — но, глотнув из рюмки, не опуская ее, ждала ответа. Он пожевал рыбину, закурил, сказал, что люди, которых она подразумевает, найдутся. И добавил, глядя, как уплывает табачный дымок за перила веранды:

— Только я в посредники не пойду. Порекомендовать берусь, а там уж выходите на прямую связь.

Он, видимо, вообразил, будто она собирается через кого-то сбывать дефицитные шмотки или еще что-нибудь, будто ищет подручных на барахолке.

То, что она задумала, было грандиозно и обещало такой барыш, который ему и не снился.

— Вы меня не поняли, — сказала она, отпивая из рюмки, но не чувствуя, что пьет, потому что возбуждение, тщательно скрываемое ею, было покрепче этого питья. — Я имею в виду красители, о которых мы с вами вскользь уже говорили.

Он тупо уставился на нее — знал бы, как уродует его это!

Облокотившись на стол, она не опускала рюмку, держала так, глядела сквозь рюмочное стекло.

— Не помню кто, но кто-то знаменитый, сделав великое открытие, воскликнул: «Эврика!» — сказала она. — Я пока воздержусь от восклицаний.

Тупость на лице Рудича сменилась холодной угрюмостью.

— Правильно, советую воздержаться. — Сбросил пепел вниз за перила веранды. — Это дело пахнет керосином.

Она презрительно усмехнулась:

— Помнится, в пятом или шестом классе у нас бытовало такое выражение.

— С тех пор, — сказал он, — керосином пользуются меньше, и этот запах слышен за версту.

— С тех пор, — отпарировала она, — настолько загрязнена атмосфера, такая загазованность, что вашего керосина никто не учует.

— А техника? — позлорадствовал он. — А профессиональный уровень? Какие сейчас капканы на самого хитрого зверя! Вы же понятия не имеете. Эврика!

— Умнеет не только охотник, — сказала она. — Зверь тоже умнеет.

Рудич наморщил нос, фыркнул скептически:

— С вашим-то умом!

— Вы, кажется, хамите? — Она глянула на него сквозь рюмочное стекло.

— Пардон. — Он потыкал сигаретой в пепельницу, притушил. — Не возражаю: вы умная женщина, но не по этой части. Вы, говорят, оратор, организатор, имеете должность, влияние, директорский оклад. Имейте! Руководите, проявляйте творческую инициативу, давайте сверхплановые прибыли. Вам мало?

— Мало, — вздохнула она.

— Мне тоже мало. — Он повертел в руках пустую рюмку. — И что прикажете? Пить из горлышка? Много — это тоже мало, если посмотреть на нас из космоса. Жизнь — это много или мало? Мало! Вот из чего надо исходить.

Будь он приятен ей, близок душевно, дружески, она сказала бы ему, что предпринимает эту отчаянную акцию не ради себя и своей жизни, которой, конечно, всегда будет мало — до самой последней черты, а ради детей. Когда она подумала о них, слезы навернулись у нее на глаза. Рудич не заметил.

— Если так рассуждать, вообще отпадает всякая инициатива, — сказала она, отвернувшись в сторону, словно бы любуясь закатом, уже бросающим отблеск на реку. — Вообще отпадают всякие дерзания.

Река стала кирпичной с изумрудными просветами, и тот же цвет кирпича примешивался к прибрежной клубящейся зелени. Обратным рейсом прошла по реке моторка, оставляя за кормой струящийся пламенный след.

— Дерзания! — скептически произнес Рудич, приунывший, меднолицый, с медными руками. — Тасуем карты, тасуем, тасуем, и все зря: в колоде-то ни одного козыря.

— А если я вам найду?

— Поймите, Антонина Степановна, простую вещь, — проникновенно заговорил Рудич. — «Эврика» дефицитна не только на рынке, но и у меня на складе. И у вас. Количество переходит в качество при массовом количестве. А коммерция начинается там, где качество имеет шанс перейти в количество.

— Закон Рудича? — усмехнулась она. — Я вас приветствую!

— Иначе, — сказал он, — овчинка не стоит выделки. Риск тот же, а прибыль — пшик.

На противоположном крутом берегу за деревьями угадывалась автотрасса, сновали машины, но самих машин не видно было, а видны только слепящие солнечные вспышки, будто кто-то баловался по-ребячьи, пуская зеркальцем зайчики.

— «Эврика» у меня есть. И будет. Сколько бы вы хотели? — спросила она. — Не стесняйтесь.

— В месяц? — призадумался Рудич. — Ну, тонну.

Она, богачка, уже торжествовала, но черта с два позволила бы торжеству выйти наружу.

— Вы скромничаете, Георгий Емельянович. — Она взяла сигарету из пачки, а он вскочил, перегнулся через столик, щелкнул зажигалкой. — Мерси. Я буду давать вам ежемесячно в два раза больше.

— Откуда? — вскрикнул он, стоя, забыв погасить огонь.

Она глазам подала ему предостерегающий знак.

— Сядьте-ка. И не шумите. Я однажды агитировала вас, но вы не поддались. Теперь вы видите, какая сила производственное объединение? И какие у него права? Официально, по приказу, всю «Эврику» — вам. До последнего грамма. И чем обосновано, говорила. Тогда же. Специализация, голубчик. Распылять дефицитный краситель по мелким объектам нерентабельно. Никто из жаждущих и не пикнет.

Рудич сел, но зажигалку свою, игрушку, держал в руках не прятал, забавлялся, зажигал и гасил. Лицо его, изумленное, растерянное, выразило затем озабоченность, беспокойство и неожиданно засветилось озорством:

— Скажите, Антонина Степановна, что у вас было первоосновой? — Зажигал и гасил, зажигал и гасил. — Идея объединения или это… с «Эврикой»?

Она усмехнулась.

— Секрет изобретателя! — Спустя два года она и самой себе затруднялась ответить на этот вопрос — Да спрячьте вы вашу пхыкалку! — сказала она раздраженно. — Не действуйте на нервы!

Спрятал.

— Что нервы пошаливают — это неудивительно. Но вы, Антонина Степановна, не все еще предусмотрели. Жонглер из вас получится, умеете. Но нужно еще на проволоке как в цирке… Баланс. А? Стоит ли? Слишком трудоемкое совмещение профессий!

— Один чудак, — сказала она, — чтобы утвердить себя, свою гениальную личность, беспредельность своих возможностей в море людском, взял и кокнул старушку. Старушка, правда, была не ангел — хищница. Я никого не собираюсь кокать. Я желаю взять, что мне недодано, и тем утвердиться.

Просительно взглянув на нее, Рудич потянулся к графину.

— Рюмочку, с вашего разрешения. За ваше безумство. Лично мне, скажу вам по совести, утверждаться поздно. Не пойду на это. — Он помотал головой, налил себе. — Не хочу! Отчего нет счастья на земле? — спросил он и сам себе ответил: — От резких движений. Не делайте резких движений, Антонина Степановна. И как вы себе это мыслите: «Эврику» налево, а чем работать? — Он посмотрел по сторонам: не подслушивают ли, не подглядывают ли? Выпил. — У вас краситель в отчетности. У меня в отчетности. Куда же мы отчетность денем? Или вы хотите так: ваши поставки законные, с вас взятки гладки, а я, значит, выкручивайся, как умею? Нет, Антонина Степановна, не пойдет, — Со стуком поставил рюмку на стол. — Велосипед изобрели вы красивый, да только ездить на нем невозможно.

Рудич настроен был критически, а для нее это был лишний довод в пользу сотрудничества с ним.

— Да вы же не пробовали, не садились, — сказала она добродушно. — И за кого вы меня принимаете? Я не дурочка, чтобы не считаться с возможностью ревизии или рассчитывать на слепоту ревизоров. Отчетность будет у нас в ажуре: столько-то тонн отгружено, столько-то заприходовано. А работать будете с «Радугой», приобретать за наличные, расходы поделим.

Рудич приставил палец ко лбу, щеки у него округлились, лицо словно бы напряглось.

— Даже так? — Можно было подумать, что разочарован. — Такой, говорите, велосипед? С «Эврикой» расписываемся, с «Радугой» живем? — Оценил! Но не признавался. — Поймают!

— Кто поймает? Массовый потребитель? А ему какая разница, кто с кем живет? Кто чем красится? Не для личного же пользования!

— В таком случае… — наконец-то заговорил по-деловому Рудич, прекратил кривляться. — Мне нужны гарантии. Санкции на «Радугу». Документ! Это непременное условие, Антонина Степановна.

Она, разумеется, предвидела, что он такое условие поставит.

— Учтено, Георгий Емельянович. Будет вам распоряжение за моей подписью. Разрешение использовать «Радугу» в отдельных случаях ввиду нехватки «Эврики». Если кто-то и придерется к некачественности красителя, то как раз и попадет на этот отдельный случай. Ну? — отплатила она Рудичу красноречивым взглядом. — Прокатитесь на моем велосипеде?

Рудич тер щеки, массировал их изо всех сил — лучистой улыбки как не бывало.

— Велосипед ничего, колеса крутятся, — уклонился он от прямого ответа. — Но я-то не ездок.

Это он, по всей вероятности, набивал себе цену.

Лет пять назад она бы продержала его часок в своей приемной, а когда приняла бы, вышел бы от нее, как из бани. С каким хитрованом приходится связываться!

— Вы ездок, не скромничайте, — напомнила она ему, что кое о чем осведомлена. — Скажите другое: наездились!

На этот раз разыгрывать оскорбленную невинность он не стал.

— Больше на мне ездили. Благодаря моей слабости.

Вначале она всерьез опасалась, что не удастся уломать его, а теперь была спокойна: такого шанса не упустит.

— Короче, перейдем на коду, — сказала она. — Мною примерно подсчитано. Дебет, кредит. Вы можете ориентироваться на сорок процентов.

Злая медная гримаса словно бы перекосила его бронзовое лицо.

— Сорок? — негодующе переспросил он и отодвинулся от стола, будто намереваясь встать и уйти. — Это вы смеетесь, Антонина Степановна! Оставаясь капитально застрахованной в самом худшем варианте! Я вас не заложу, вы это знаете, групповая статья мне ни к чему, а к вам никакой прокурор не придерется. Вы отлично придумали, умно — для себя мягко подстелили, а мне, значит, грохаться на камни? За ваши сорок процентов меня десятка ждет как минимум, если засекут. Вон смотрите, — указал Рудич пальцем не закат. — Побойтесь. Бог от вас не в восторге.

— Бога нет, — сказала она. — Допивайте водку, разойдемся. И будем считать, что разговора тоже не было.

Ей словно бы приснилось вдруг, как играли когда-то с Хухрием в преферанс и как Хухрий поддавался, нарочно проигрывал ей, а Рудич, напротив, наседал на нее, выторговывал себе проценты.

Тем не менее в нем она увидела Хухрия. «Все они становятся похожими друг на друга, когда дело доходит до этого», — подумала она.

Рассуждая реально, они делили шкуру неубитого медведя, и в конечном счете ей не так уж накладно было бы уступить Рудичу процентов пять или даже десять, но она из принципа не хотела уступать и не уступила. «Если уступлю, — подумала она, — пиши пропало: почует Рудич слабинку — повадится торговаться всю дорогу».

Ни процента, ни полпроцента, ни копейки — она стояла на своем и выстояла.

Вдруг словно бы приснилось ей, как поженились с Павлом, и как случилась беда у соседей, и как беда эта отразилась на ней, девятнадцатилетней; кто знает, может, вся она, сегодняшняя, умудренная жизнью, жаждущая взять недоданное, заболевшая этой страстью, — вся она родом оттуда, из той отгоревшей юности, в которой между прочим случилась беда у соседей.

«Что-то, следовательно, было, — подумала она, — и ничего, по сути, не было. Не было, не было: сущее то, что есть, а то, что было, призрачно».

Рудич под конец напился-таки, клялся ей в любви и верности, лез обниматься, а она без труда отшила его, пьяного, и уехала из Речинска ночным поездом.