Мера пресечения

4

Это была не она — не стоило нервничать; уверившись, успокоившись, он сел в предложенное ему кресло, но все-таки посожалел, что это не она.

Директорский кабинет был так же неказист, как и весь управленческий корпус, хотя вернее сказать: скромен. Директриса могла, конечно, обставиться богаче, сообразуясь с бытующим стандартом, однако блеск интерьера только бы подчеркивал убожество фасада, чего она, по-видимому, не хотела. Судя по всему, она была противница контрастов.

Полы тут были дощатые, крашеные — никакой не паркет и не пластик, на окнах — холщовые шторки вместо драпировочной синтетики, телефон на столе один, обыкновенный черный аппарат устаревшего образца — без селекторного пульта, и сейф стоял допотопный — простой железный ящик, и не держала директриса в своем кабинете ни телевизора, ни радиоприемника — висел на стене миниатюрный динамик.

— Прошу, курите. — Она взяла со стола сигареты и пододвинула ему стеклянную, с серебристой пыльцой на донышке пепельницу.

С тех пор как он бросил курить, ему приходилось, естественно, отказываться от таких приглашений, и всякий раз он как бы извинялся при этом и как бы в свое оправдание сообщал, что курил-таки прежде, но бросил.

Это было несуразно, но теперь он тоже извинился и сказал то же самое в свое оправдание.

Тогда, много лет назад, на комсомольской конференции не было в руках у той Муравьевой ни сигареты, ни спичек, и не подносила она, склонив слегка голову, огонек к сигарете, и тем не менее, когда он поднял глаза на эту Муравьеву, в нем шевельнулось неясное воспоминание. Он вдруг подумал, что, возможно, ошибся, не узнал в этой, нынешней, ту, давнишнюю, или же ее движение — легкий наклон головы — ввело его в заблуждение, и нужно было еще присмотреться к ней, прежде чем отводить глаза.

Такое он знал за собой — с людьми, смущающими его; и, переступив порог директорского кабинета, лишь мельком взглянув на эту Муравьеву, не признав в ней той, он отвел глаза, хотя эта не должна была бы внушать ему робость: от этой он пока еще ничуть не зависел.

— И давно вы бросили? — спросила она все о том же, как будто затем и явился он сюда, чтобы поболтать об этом.

— Давно, — ответил он и подумал, что путает недавнее с давним: институт, комсомольская конференция — это было давно, а больница, болезнь — недавно.

Но недавнее как бы отхлынуло, потеснилось, уступая место давнему, пропуская его вперед.

У той Муравьевой была другая стрижка — под мальчишку, и цвет волос другой — ночная чернота. У этой волосы слегка вились, а может, завивала, и черноты в них не было — с каштановым отливом.

— Мне говорили, вы ушли с завода по болезни, — сказала она, отодвигаясь от стола, чтобы не дымить ему в лицо. — А что у вас было? — спросила она участливо. — Вы же еще совсем молодой!

Это, видно, дядя Коля говорил ей, но в подробности не вдавался; когда дают рекомендацию, в подробности такого рода вдаваться незачем.

И незачем вдаваться в них, когда приходят наниматься на работу.

— Нет, я не молодой, — сказал он, — сорок шестого.

Снисходительно, с видом старшей, она улыбнулась его словам, и тут-то он ощутил в себе тревожный и ликующий толчок: это была ее улыбка, та самая; теперь уж не мог ошибиться: вот так улыбалась она на комсомольской конференции, сидя в президиуме.

— Вы еще очень молоды, Ростислав Федорович, — сказала она, не споря с ним, а будто бы выговаривая ему за озорство, и, словно бы прощая его, добавила: — Но отзывы о вас блестящие.

Он обижался, когда замалчивали его инженерные способности, но и не любил, когда твердили ему о них.

— Кто-то сильно преувеличивает, — сказал он угрюмо, а кто — не составляло секрета: не стала бы Муравьева утруждаться и наводить о нем справки на заводе.

При том, что пришел он сюда без всяких честолюбивых притязаний, не было крайней нужды в широковещательных рекомендациях — дядя Коля, пожалуй, перестарался.

Но все это — рекомендации, отзывы, работа, которую предложат либо не предложат, и подойдет она либо не подойдет — пролетало мимо, задевая только краем или вовсе не задевая, а тот толчок, тревожный и ликующий, ощущался с возрастающей пронзительностью: улыбка, голос, взгляд, овал лица.

— Вы, вижу, скептик, Ростислав Федорович.

— Я, главным образом, лентяй, — сказал он.

— Бывает. Разленились.

— Нет, от природы.

— Единственный ваш недостаток?

— Нет, не единственный, — опустил он голову. — Туго соображаю. Неуживчив. Разбрасываюсь. Отвлекаюсь. И можно продолжить.

— В другой раз, — усмехнулась она: пошутили и хватит. — Позвольте пару слов о комбинате.

— Я в общем представляю, — сказал он виновато. — Меня не вдохновляет.

Он сказал, как думал, и виновато взглянул на нее, и еще подумал, что все равно останется, не нужно было приходить, а если уж пришел, увидел, вспомнил, ничего теперь не поделаешь: каков ни есть комбинат — отсюда не уйти.

— Погодите с выводами, — сказала она оживленно; глаза у нее были очень темные и блестящие; тогда, на комсомольской конференции, он этого, конечно, не разглядел. — Вы судите по нашим хоромам, — обвела она рукой комнату. — Но я их беру в кавычки, и вы по ним не судите. Это времянка, мы строимся, у нас — перспективы.

Он должен был что-то сказать ей в ответ, однако промолчал.

— Некоторые смотрят узко, — вновь заговорила она, осуждая не их, а его. — Дескать, занимаемся ерундой, малюем плакатики, штампуем уличное оформление — что закажут. Нас, разумеется, кормит заказчик, мы производим не чайники и не автомобили, нашу продукцию на рынок не выбросишь. Мы ищем заказчика, но это сегодня. А завтра мы будем работать на потребителя, и потребитель будет нас искать, а не мы его. Улавливаете разницу, Ростислав Федорович?

Он не улавливал — не старался, он думал о том, как было бы несправедливо, если бы судьба не свела его снова с Муравьевой. Какой был в этом смысл? Да никакого. Он ничего не улавливал, но утвердительно кивнул ей в ответ.

— Возьмите торговую рекламу, — сказала она, глядя на него живыми блестящими глазами. — Сегодня мы рекламируем то, что нам предлагают. У них на это есть ассигнования, и, как мы будем рекламировать, им до лампочки. Ассигновано — истрать, а то ведь впредь не ассигнуют. Сегодня, когда спрос зачастую превышает предложение, на рынке делают погоду они, наши заказчики. Завтра погоду будем делать мы. Улавливаете, Ростислав Федорович?

Он ничего не улавливал, кроме того, что ему предстоит с ней работать. Это было уже решено — иначе она не старалась бы в чем-то его убедить. А он и так был убежден, и доводов никаких ему не требовалось.

— Завтра, — сказала она, — мы будем влиять не только на потребителя, но и на производителя. Заинтересованы в рекламе? Делайте то, что нужно, и так, как нужно. На уровне мировых стандартов. Мы заведем специальную службу, экспертную, высокоавторитетную, чтобы располагать исчерпывающей информацией о качестве продукции, которую нас просят рекламировать. Наша реклама — не слепок с западной. Это совсем другое, принципиально новое. Такая программа, Ростислав Федорович.

Он Понимающе кивнул.

— А теперь делайте мне предложение, — улыбнулась она блестящими глазами. — И считайте, что я вам предложение сделала.

Он не ответил ей улыбкой — не решился или не сумел.

— Мне говорили, у вас свободна должность… — Какая он не сказал, замялся: советы дяди Коли вылетели у него из головы, — Я бы пошел на любую… Нормировщиком, например.

Она подняла свои гибкие брови:

— Это что-то новенькое! Вы шутите?

— Почему шучу… — он понял, что говорит не то. — Надо войти в курс.

— Нет, вы шутите, — сказала она с облегчением, словно бы убедившись, что худшие опасения ее оказались напрасными. — Такого инженера использовать на такой работе! Не по-хозяйски — это мало. Нас с вами еще пропесочат. И выведут героями фельетона.

— Я бы с радостью… — проговорил он в замешательстве, опасаясь рассердить ее, настроить против себя и тем самым захлопнуть дверь, которая уже приоткрылась перед ним. — Но… комбинат! Где я вам пригожусь?

Она промолчала, словно бы этот естественный вопрос застал ее врасплох.

— Ростислав Федорович! Милый мой нормировщик, разнорабочий и еще кто-нибудь в этом роде! — произнесла она с чувством после паузы. — Мне разнорабочие тоже нужны, но больше всего… вот так, позарез… — провела она ребром ладони по горлу, — нужен главный инженер.

Он мог ответить ей тем же: «Вы шутите?» — но видел, что не шутит и что спорить с ней бесполезно: дверь, приоткрывшаяся перед ним, захлопнулась, ему был поставлен ультиматум, которого он никак не ожидал. Это было то самое, чудовищно невообразимое, о чем говорят: все что угодно, только не это. Он искал работы по силам, а его запрягали в такую повозку, какой и на заводе не тягал. Тут нужна была суровая отповедь, но он, ни слова не говоря, с дурашливой, как подумалось ему самому, улыбочкой встал, неуклюже поклонился и виновато развел руками.

— Ростислав Федорович! — не властно, а как-то иначе, просительно, что ли, воскликнула Муравьева. — Это не деловой разговор!

— Это вообще не разговор, — буркнул он, порываясь уйти.

Она сказала, что согласна — да, не разговор, и нужно сделать это разговором на основе деловых соображений, и потому он должен сесть и выслушать ее внимательно, без той предубежденности, которую она по отношению к себе заметила.

Предубежденность? Он бы ей сказал!

— Садитесь, садитесь, — повторила она так же просительно и нисколько не властно.

Он сел.

— Начнем с того, что мои соображения тщательно взвешены, — заговорила она, обдавая его внезапным холодком: так это было произнесено. — Вы в нашей системе не работали, понимаю, а узкая специализация сегодня — неизбежность, никуда не денешься, велит технический прогресс, но есть еще и это, — постучала она пальцем по лбу. — Мне не нужна ваша инженерская специальность, — улыбнулась она. — Мне нужна ваша инженерская голова.

Опять-таки он должен был что-то сказать в ответ — поскромничать хотя бы, возразить ей или признаться, что ему обидно, когда ни в грош не ставят его голову, но и неловко, когда завышают цену.

Опять-таки он ничего не сказал.

А она опять улыбнулась:

— Выручайте, Ростислав Федорович. Комбинат вам отплатит сторицей.

— Вы, кажется, переплачиваете, — сказал-таки он, и зря: тем самым заранее словно бы соглашался на ее условия.

— Мы в нашей суматошной жизни так часто недоплачиваем друг другу, — ответила она, — что, честное слово, не грех переплатить.

А условия были такие: никаких административных хлопот, никакой текучки, производственный план — забота директора, все сегодняшнее Муравьева брала на себя, оставляя за главным инженером только завтрашнее — технические перспективы.

Она переплачивала: от него требовалось единственное — мозговать в кабинетном или даже домашнем уединении, пользуясь истинными, а не номинальными льготами ненормированного рабочего дня. Ему обещана была свобода.

Задуманное Муравьевой он ухватил гораздо раньше, чем она подвела итог своим соображениям: ей нужен был станочный парк для будущего экспериментального цеха, где местные умельцы, не связывая себя сырьевыми и техническими лимитами поставщиков, могли бы моделировать и строить в натуре опытные образцы. Ей нужен был такой экспериментальный цех, который не съедал бы полностью накопленные комбинатом фонды, и, следовательно, ставилась задача за счет автоматизации максимально сократить процент ручного труда.

В какой-то степени это было по его части — он задумался.

— Не мучайтесь, Ростислав Федорович, — сказала Муравьева и протянула ему чистый листок бумаги. — Пишите заявление.

Он был обескуражен.

— Так сразу?

— Разумеется, — ответила она до того убежденно, что он даже устыдился своей нерешительности. — Более подходящей работы вы не найдете. Тут редкое совпадение интересов — моих и ваших. По крайней мере не частое, — добавила она.

Думал ли он тогда, на комсомольской конференции, что будет у них такой разговор? Мог ли предполагать? Сперва останавливала его трудность новой работы. Теперь останавливало другое. Нельзя делать выбор в жизни, подчиняясь душевным фантазиям, которые к делу не относятся.

— Нельзя, — сказал он. — Нужно посоветоваться.

— С кем? — пожала она плечами, будто ни друзей, ни советчиков быть у него не могло и будто она не знала, с кем советуются в таких случаях.

Он тоже пожал плечами.

— Вы женаты? — спросила она, как бы намереваясь уличить его в тайном грехе.

— Конечно, — ответил он.

Она промолчала, переложила канцелярские папки с места на место, потянулась к сигаретам, но не взяла их, курить не стала.

— Открою вам секрет, Ростислав Федорович. Мне сватают на главного бесцветную личность. Безголовый догматик: новинка в технике для него страшнее войны. Чтобы отбиться, пришлось покривить душой: у меня, говорю, главный уже есть. И даже намекнула, что проведен приказом. Пока вы будете советоваться, они выйдут на отдел кадров и всучат своего. Пишите, пожалуйста, позавчерашним числом.

Скорее всего, она на ходу сочинила легенду, но выглядело правдоподобно, и нужно было писать. Позавчерашним числом.

Когда писал и подписывал, уже думал не о том, как отразится это на его дальнейшей жизни, а только о том, как объяснить это Тане и убедить ее, что все будет хорошо.