Мера пресечения

19

К весне, согласно графику внедрения новой техники, экспериментальный цех был смонтирован, подготовлен к сдаче в эксплуатацию, и прошлись по цеху, полюбовались — цех был красавец.

— При нашей бедности… при наших материальных и людских ресурсах… такое отгрохать за два года! — сама с собой заговорила Муравьева, расхаживая между станками, уходя и возвращаясь. — Ты, Славик, сила! — указала она пальцем на него, словно бы в худом изобличала. — А еще брыкался: не хочу, не умею! Я бы тебя расцеловала, но, думаю, тебе больше улыбается денежная премия. Сделаем, Славик! — пообещала она и пошла по цеховому пролету, оставив его в немом стеснении, почуяв, наверно, что стеснен.

А может, ничего она не почуяла, потому что за два года утвердилась в особой, вовсе не начальнической манере обращения с ним, привыкла к тому, что манера эта свойская по-прежнему непривычна ему и всякий раз он теряется, когда остаются вдвоем. За два года у них могли быть и разногласия, и недоразумения, и конфликты, но ничего этого не было — редкостное явление, если учесть, что сам он видел свои служебные промахи и она конечно же видела их, не могла не видеть.

Наверно, все ему прощалось ради этого цеха.

Цех был красавец, однако еще безжизненный, безмолвный, безлюдный; музейная тишина царила под застекленными сводами; жадно разглядывая экспонаты, Муравьева расхаживала по музею, ни к чему не притрагиваясь; она была не инженер, и инженеру это сразу было видно.

— Теперь остановка за кадрами. — Покружив по цеху, она подошла к Частухину, сказала без всякой озабоченности и совсем уж бодро добавила: — Это беру на себя.

Что брала на себя, то исполняла отменно, и нюх на людей, нужных комбинату, был у нее безупречный. Поговаривали, кстати, будто Хухрий метит в начальники нового цеха и уже заручился поддержкой руководства. Это была бы ошибка.

— С чего ты взял, Славик? — не слишком удивилась Муравьева. — Болтовня! — Помолчав, она спросила: — Ты все еще не контачишь с Хухрием?

Он все еще не контачил и контачить не собирался.

— Не люблю жульничества, — сказал он.

— А кто, интересно, любит? — рассеянно проговорила Муравьева и лишь потом насторожилась: — Есть факты?

Фактов, собственно, не было, но кое-что внушало подозрения.

— Когда вы ездили в Речинск, отозвал из отпуска таких-то и таких-то. В связи со срывом месячного плана. Потом я узнаю, что никто не отозван, а наряды на них выписаны и переданы в бухгалтерию для оплаты.

Муравьева сдвинула брови.

— Давай-ка пройдемся к нему.

Идти туда не было желания, она могла бы зама своего, заслужившего похвалу, избавить от этого малоприятного визита, но пошли.

Он, видно, огорчил ее, настроил против Хухрия — она по дороге молчала, задумалась, а он осмелел, решился сказать о том, что давно уже было у него на уме:

— Подыскивайте главного, Антонина Степановна. Хочу в новый цех.

— Куда, куда? — она замедлила шаг, прищурилась.

— Помпотех — это точно по мне, — сказал он. — Не пожалеете.

Уже забыто было, как выискивал после болезни работу полегче и на комбинат пошел в надежде на такую работу, — теперь морочливая должность ответственного за цеховую технику казалась ему пределом мечтаний в сравнении с должностью, которую занимал.

— Первый раз вижу человека, вымаливающего себе понижение по службе, — вроде бы весело, но и с досадой сказала Муравьева и бросила на него беглый, недоверчивый взгляд. — За какие грехи я буду тебя понижать?

— Вы формалистка! — вспылил он. — Вы чтите табель о рангах, а не служебную целесообразность!

И к этому она уже привыкла — к его внезапной вспыльчивости.

— Тихо, Славик! Слушайся старших, и все будет в ажуре.

Он промолчал, потому что шли по коридору к Хухрию и кругом были люди.

С Муравьевой здоровались приветливо, почтительно, а с ним, Частухиным, похоже, вовсе не здоровались, полагая, видимо, что, раз он вроде бы сопровождающий, идущий на полшага позади, его приветствовать не обязательно, да еще и примелькался за эти дни, наведывался в цех и был уже нынче по поводу прокладки дополнительного кабеля, а Муравьева появлялась редко.

Но зато, появившись, никого не оставляла без внимания, находила доброе слово для каждого, и секретаршу Хухрия ласково потрепала по щеке, спросила, как живется, как работается, и даже кофточку на ней, какую-то особенную, приметила, одобрила.

Хухрия в кабинете не было.

— Сбегай, милая, разыщи, пожалуйста, — попросила Муравьева. — Мы с Ростиславом Федоровичем подождем. — Она толкнула дверь, вошла в кабинет, села за стол, брезгливо отстранила бумаги, наваленные в беспорядке. — Отдыхай, Славик.

Он сел поодаль.

— К вопросу об экспериментальном цехе. — Она взяла карандашик со стола и постучала, будто открывая деловое совещание. — У тебя, Славик, узкий взгляд. Боюсь, что ты близоруко смотришь. На этот цех, экспериментальный, ты смотришь как на завершение нашей модернизации, а я смотрю как на стартовую площадку.

— Я смотрю как на точку приложения своих сил, — сказал он.

— Близоруко смотришь, — повторила она. — Таких точек будет множество. И на каждую ставить инженера с твоей квалификацией? Нет, милый, это расточительство. А экспериментальный цех всего лишь трамплин, С этого трамплина мы прыгнем в завтрашний день, — карандашиком она показала, как будут прыгать. — В завтрашний день, то есть в мощное производственное объединение, которое скушает мелкие родственные предприятия, проглотит их, понимаешь, или выплюнет, что нерентабельно. Работы, Славик, непочатый край!

Она всегда увлекалась, заговаривая об этом.

А он тревожился за нее: вытянет ли? масштабы-то! — и за себя: с него-то какая подмога?

— Не веришь? — спросила она, словно бы жалея его, неверующего.

— В вас верю, — трудно выговорил он, потому что стеснялся таких признаний. — А министерство? Поверит ли?

— Вот! — пристукнула она карандашиком по столу. — На это я тебе скажу так: никакая самая радужная перспектива, обещающая реальный производственный эффект, не падает с неба. Ее необходимо пробивать. А пробивать надо умеючи. Во-первых, с умом. И во-вторых, иметь почву под ногами, выбрать благоприятный момент. Почва есть. — Она положила на стол карандашик, прикрыла его ладонью. — Принцип объединения одноотраслевых предприятий по-прежнему актуален. Народнохозяйственные преимущества такого принципа доказаны жизнью. А момент… Нужно читать газеты, — чуть усмехнулась она и погасила усмешку. — Умело пользоваться внутриведомственной информацией. Что за вопросы ставит коллегия, как решает. Какое-нибудь частное постановление, за него можно ухватиться. Сегодня рано, послезавтра поздно, так и у нас бывает, Славик.

Она хотела добавить что-то еще, но явился Хухрий. Он был в рабочем халате, перепачканном краской и мелом; рукава засучены, и локти тоже были в краске.

— Зрелище! — не дав ему произнести ни слова, напустилась на него Муравьева. — Вы, Яков Антонович, кем будете: начальником цеха или маляром? Командиром или уже разжалованы? Если не разжалованы, извольте соблюдать соответствующую форму!

Хухрий ответил, пожалуй, с гордостью:

— Такая работенка, Антонина Степановна, — и пошел к стенному шкафу, снял халат, повесил, надел затрепанный пиджачишко.

— Какая работенка? Завтра вы займетесь чисткой сортиров и будете таким путем завоевывать авторитет у рабочего класса?

Хухрий был волосат, давно не стрижен, брит не слишком тщательно; в лице, в руках, которые он нервно потирал, преобладала густая чернота.

— Потребуется — пойду, — произнес он вызывающе. — Сортиры тоже объект моего хозяйства, и спрашивают с меня. У вас, Антонина Степановна, семь нянек, а я начальник цеха, нянек нету.

— Это видно. — Муравьева поворошила бумаги на столе. — Вот ваш стиль! Ералаш! Катавасия — именины попа Афанасия! Заходят люди, берут пример. Нянек, говорите, нету, а сколько вы лишнего сброда понабрали? Где наше штатное расписание? Вот тут должно быть, — хлопнула она ладонью по столу. — Под стеклом.

Хухрий послюнил палец, попробовал стереть с руки краску, но она не стиралась, и он рассердился.

— Присядьте, — любезно сказала Муравьева. — Сделайте одолжение.

— Вы же заняли мое место, — проворчал Хухрий и повернулся к Частухину, словно призывая его в свидетели.

Свидетель, однако, на призыв не откликнулся — мрачным взглядом дал понять Хухрию, чью сторону держит. А Муравьева сказала как бы с завистью:

— Ну, Хухрий! Ну и хам! — Но место ему уступила, пересела.

— Да я шучу, — плюхнулся он в свое драгоценное кресло. — Это данные у меня тут. Под рукой. Цифры. Чтобы вести дальнейшую беседу.

— Не собираюсь беседовать с вами. — Муравьева встала, пошла к дверям — прошла и вернулась. — Ваши данные, ваши цифры мне до лампочки. Вы мне скажите, сколько еще будет у вас продолжаться чехарда с кадрами?

Хухрий выдвинул ящик стола, порылся там, но видно было, что роется бесцельно, ничего не находит и находить ему нечего.

— Чехарда? — словно бы придрался он к слову и спросил, разыгрывая крайнее изумление: — Какая чехарда?

— Вы мне тут комедийных представлений не устраивайте, — сдержанно, но грозно сказала Муравьева и остановилась перед Хухрием, уперлась руками в стол. — Набираете людей с улицы, неизвестно кого, откуда, по какому разряду, без предъявления паспортов, заочно, на основании каких-то цидулек, заявлений, черт-те кем написанных и черт-те кем подписанных. Скупка мертвых душ по Чичикову! Вы Гоголя читали?

— Проходил, — порылся Хухрий в ящике.

— Оно и чувствуется, — съехидничала Муравьева и сейчас же нахмурилась. — Сказать бы, что показатели в целом по цеху на высоте! Чтобы не стыдно было докладывать куда следует. Так нет же!

Хухрий порылся в ящике, пожаловался, не поднимая головы:

— Ростислав Федорович режет меня без ножа. Дыхнуть не дает. Февраль — пересмотр расценок. Март — пересмотр расценок. Пересматриваем, пересматриваем, занижаем, занижаем… — затвердил Хухрий. — С такой политикой не ждите показателей…

— Вы мне это бросьте! — погрозила ему пальцем Муравьева. — У вас тут безобразия творятся, самовольничаете, черт вас побери, я бы еще не так выразилась, не будь здесь Частухина! На этом закончим, учить вас не стану, вы ученый, сами знаете, где лево, а дальше, если повторится, буду с вас шкуру драть! У меня до первого командировка, доложите Частухину о принятых мерах. Пошли, Ростислав Федорович, — подала она знак рукой. — Хватит воду в ступе толочь.

Про эти фиктивные отзывы из отпусков она, как видно, упомянуть забыла.

Но уже пошли-таки, вышли за ворота; сразу за цехом начинался сквер, серый, пепельный, голый вблизи и зеленоватый вдали: распускались почки.

— Девчонкой я была сентиментальна, — сказала Муравьева, вглядываясь в эту дальнюю, слабую прозелень. — Весна, мечты, порывы… Увлекалась поэзией… А ты, Славик? Нет, наверно? Ты ж технарь!

— Я больше техникой, да, — виновато признался он.

Она усмехнулась:

— Гоголя проходили! Толстого тоже? Эх вы, технари, подстриженная под НТР интеллигенция! А я вот по старинке: читаю, размышляю, — сказала она задумчиво. — Делаю выводы. В молодости меня прельщал красивый слог, изящество, гладкость. А это, Славик, зачастую уводит автора от главной мысли. Чудо Толстого в том, что он последовательно проводил свою стратегию. Для него на первом месте что?

— Образность, — сказал Частухин и не угадал.

— Смысл! — поправила его Муравьева. — А не форма. Писал, как думал, работал без утюга. Утюг уничтожает аромат жизни, милые складочки, примятости, без которых блекнет реальность.

Шли по весеннему скверу.

Муравьева была не инженер, и с ней трудно было разговаривать.

— Всякое приглаживание, приукрашивание — камуфляж, обман, — сказала она. — Когда женщина пользуется косметикой, гримируется, то по-своему лжет.

Он вдруг спросил:

— А вы? Никогда не лгали?

— Ты, Славик, ненаблюдательный, — усмехнулась она. — Я косметикой не пользуюсь.

— Не о косметике речь, — сказал он.

— А-а! Вообще? Никогда! Заблуждалась. Ошибалась. Но не лгала, не умею, — проговорила она твердо.

Он подумал, что эта весна, зеленоватый туман вдали, спутница, к которой привязан крепкой служебной нитью, — награда ему за те полтора года в больницах. Он подумал, что, раз Муравьева противится его переходу на другую работу, значит, так нужно.

— Косметика, Славик, средство испытанное, но не для нас, — сказала она, когда подошли к административному корпусу. — Косметикой министерство не охмуришь. Там дяди сидят сурьезные, бывалые, видалые. На что, спросят, претендуете? На роль головного предприятия? Выкладывайте, потребуют, ваши аргументы, вашу визитную карточку. Если в ней один глянец, разговаривать не станут, погонят нас как миленьких. Наша визитная карточка, Славик, производительность, себестоимость, номенклатура, плановые накопления. Без этого соваться в министерство — людей смешить. Ты уясняешь ситуацию?

Он уяснял.

— С расценками, Антонина Степановна, идти на уступки нельзя.

— Умница! — похвалила его Муравьева. — Уясняешь. Вся загвоздка в Хухрии. Даст план — будет у нас визитная карточка.

— Но не любой ценой!

— Какой ценой, это мы не станем предугадывать. У меня к тебе единственная просьба, — ласково взглянула на него Муравьева. — Вытянем полугодие — тогда доругаемся с Хухрием. Выдадим ему сполна по прейскуранту. Потерпи, Славик.

Он промолчал.

— Я еду в Речинск, — как бы между прочим сообщила она. — Недельки на две. И пускай Хухрий пока шурует. Дай ему свободу. И с расценками пока не прижимай. Договорились?

Это было неприятно ему.

— Ну, если настаиваете… А что в Речинске? Почему так часто?

Муравьева шепнула, но как шепчут артисты на сцене — громко:

— У меня там любовник!

Она, возможно, шутила и, повторяя шутку, еще несколько раз ездила в тот же Речинск, на фабрику рекламных изделий, а он по-глупому возненавидел этот городок и сам дивился своей глупости.