Мера пресечения

7

Он жил тогда неподалеку от студенческого городка — там была научная библиотека, работала в ней Нина Позднякова, кончали вместе школу, и теперь при Нинином содействии он добывал в библиотеке нужные ему книги по заводской тематике, брал на дом или ограничивался выписками в читальне. Год назад умерла мама, он остался один, с трудом управлялся по дому, выбился из обычной колеи, страдал из-за этого, пытался сдвинуть с мертвой точки свою, придуманную прошлым летом, конструкцию подвесного транспортера и влез попутно в науку, проверял себя на классических постулатах теоретической механики.

Но дело было не в том.

В этой библиотеке с ним приключилась забавная штука. Он сдавал книги, соблюдая очередь, а впереди стояла какая-то читательница, тоже сдавала и по списку брала, и этот список они с Ниной обсуждали с таким пристрастием, что он не решался поторапливать их, — у Нины было много любимиц среди тех, кто постоянно пользовался ее услугами.

Эта, стоявшая к нему спиной, потянулась за книгой к стеллажу, он сбоку, издали, увидел ее в профиль и обмер.

Она была черноглазая, чернобровая, черноволосая, стриженная под мальчишку, но этого набора красок было маловато для портрета. Коль браться уж за кисть, он изобразил бы ее идущей против ветра, чтобы ощущалась стремительность, какую он уловил в чертах ее лица. Она была быстроглазая, но с цепким взглядом, придирчивым, острым, и он изобразил бы ее во главе отряда, взбирающегося на скалистую кручу. Она сидела за столом президиума, как и остальные, ничем не выдавая своей живости, но все в ней каждый миг менялось, будто живость эта просвечивала сквозь смуглоту ее лица. «Это кто?» — спросил он о ней у соседки. Та глянула на него насмешливо, будто ляпнул он глупость или выдал себя чем-то предосудительным. «Ты слушай доклад», — посоветовала ему.

Это, конечно, примерещилось — случаются такие миражи, случались у него и прежде. Он подзабыл уже, какой она была, — прошло шесть лет, и если помнил, только в общем, и много раз в трамвае или же на улице ему казалось тоже, что она, что наконец-то повстречал, а это сходство было плодом воображения, которое, подобно механизму, заведенному на года, вертело потихоньку шестеренки, как будто дожидаясь случая, чтобы преподнести сюрприз. Была комсомольская конференция на третьем курсе, и в перерыве он помчался куда-то разыскивать кого-то и после перерыва сидел потупившись, боялся поднять глаза на ту, которая говорила с трибуны, и больше ничего не было и быть не могло. «Это кто?» — спросил он у соседки.

Впрочем, нет, у Нины спросил, когда любимица ее с охапкой книг ушла.

— Мировая девочка, — сказала Нина. — Хочешь, познакомлю?

— Я этими вещами не занимаюсь, — ответил он солидно.

— А пора бы, — смерила его Нина оценивающим взглядом. — Смотри, пожалеешь. Рано или поздно я тебя женю, — пригрозила ему. — Сколько можно так жить? Безобразие! А эта девочка — высший класс. И с характером — как раз для тебя.

Подразумевалось, следовательно, что он размазня, тряпка и без твердой, руководящей, направляющей руки пропадет. С этим он был категорически не согласен. Нина сказала, что он пожалеет, а он не жалел, что так ответил ей, — правильно ответил, хотя Нинина любимица, признаться, заинтересовала его. Как и прежде, он захаживал в библиотеку, но реже, лишь по самой крайней надобности — доказывал себе, что не размазня, не тряпка и если потребует от себя чего-нибудь, то и выполнит: ему показалось, будто не столько теоретическая механика тянула его теперь в библиотеку, сколько это самое, чему он принципиально противился. У него были обширные научно-технические планы, и он не имел права тратить время на всякую муру.

Между тем эта мировая девочка, высший класс, да еще с характером, не показывалась больше в библиотеке, что-то не видно было ее, или же барабан этот, лотерейный, крутился по-дурному и каждый раз, как возникала крайняя надобность обратиться к Нине за библиографической справкой, выбрасывал очередную пустышку.

Там у Нины была задняя комнатка, куда она впускала своих любимчиков, разрешая им рыться в книгах, которые на дом не выдавались и за которые дрожала, — редкость!

Он пришел после работы, решил проверить этот лотерейный барабан — не крутнется ль на удачу, и опять пустышка.

Нина поманила его пальцем, позвала, не говоря ни слова, за перегородку — толпились, как всегда, по эту сторону библиотечные завсегдатаи — и повела зачем-то в ту заднюю комнатку.

Когда он вошел туда вслед за Ниной, ему стало ясно, какая цель преследуется, и он рванулся назад, но Нина загородила ему дорогу, схватила за руку, силком подвела к столику, где, склонившись над книгой, покусывая карандашик, не поднимая головы, сидела та самая, черноглазая, чернобровая, черноволосая, стриженная под мальчишку.

Нина тащила его, а он упирался и понимал, что это более чем глупо, не пацан же, но взыгравшее в нем упрямство не давало ему образумиться, хотя пытался, и потому, наверное, поддался Нине.

— Это Таня, — сказала она с улыбкой, ей было весело. — А это Слава.

Он, кажется, тоже улыбнулся, ему было не весело, но смешно, а этой Тане было и не смешно, и не весело: глядела сурово, будто сердилась на него, и, должно быть, впрямь сердилась. Если сердиться, так уж не на него — на Нину.

Он сел за столик, как было приказано ему Ниной; несколько книжек лежало на столике, тетрадка, карандашик; человек занимался, читал, конспектировал — зачем мешать человеку? Пришли, помешали.

— Ну вот, — сказала Нина с видом благодетельницы, исполнившей свой долг. — Посидите и поговорите.

— О чем? — сурово спросила Таня.

— О чем угодно, — сказала Нина. — Да что вы, маленькие? Не найдете о чем?

Ей нужно было выдавать книги, ее там ждали, и она ушла.

За этим библиотечным столиком он был старший — не пацан, не маленький, не какой-нибудь зеленый студентик, а заводской трудяга, и, как бы ни было нелепо положение, в которое поставила его Нина, затащив сюда, во-первых, и оставив наедине с этой Таней, во-вторых, — он должен был принять на себя роль старшего и, по-видимому, обратить нелепость в шутку, потому что ничего другого на ум ему не приходило и прийти не могло.

Но он был не шутник и, несмотря на свое старшинство, робел перед этой Таней, боялся, что глупая шутка уронит его в ее глазах, а умную за полминуты не придумаешь.

— Это из какой оперы? — Он взял книгу со столика, раскрыл, полистал, но ничего там не вычитал: страницы были как в тумане. — Наука? — спросил он. — Или так?

— Не трогайте… руками! — строго заметила ему Таня и, перегнувшись через столик, отобрала у него книгу. — Издание восемьсот тридцатого года. Вы что, не видите?

Он послюнил палец, потер ладонь, объяснил:

— Это машинное масло. Не грязь. Плохо отмывается.

— А вы и не старались, — презрительно попрекнула она его.

— Не понял, — слегка возмутился он. — По-вашему, дикарь? Или нарочно не соблюдаю гигиены?

— Факт! — кивнула она. — Показуха.

— Такая показуха?

— Бывает и такая.

— Не наблюдал.

— А вы понаблюдайте за собой, — посоветовала она.

У нее было нетерпение на лице, он оторвал ее от занятий, не по своей, правда, прихоти, по Нининой, но так или иначе нахальство, чего он в людях более всего не выносил.

— Будем считать, поговорили?

— Вполне, — сказала Таня и, придвинув к себе исписанную тетрадку, раскрыла чистую страничку. — Идите и поблагодарите Нину Петровну за ее трогательную заботу. Я получила огромное удовольствие. Не знаю, как вы.

— Взаимно, — сказал он. — Эта содержательная беседа оставит во мне неизгладимый след.

Сказано было недурно, нашелся все-таки, не оплошал, а с Ниной разговор особый, но не сейчас, конечно, и не здесь.

Он вышел из этой комнатки в приподнятом настроении, как будто ставили ему ловушку, а он был начеку и не попался, и, проходя мимо Нины, осаждаемой библиотечными завсегдатаями, незаметно для них погрозил ей кулаком.

Угроза была больше напускной, чем натуральной, затем все напускное вовсе выветрилось, пропала потребность в особом разговоре, и даже как-то приуныл он, когда через несколько дней, наведавшись в библиотеку, не застал там Нину, — сказали, что гриппует.

А Таня то появлялась, то надолго исчезала; однажды он пошел смотреть студенческую самодеятельность, встретились в фойе, поздоровались, она, между прочим, первая, и потом здоровались при встречах, знакомство, значит, было прочное, и он не забывал, что есть такая — Таня, и она его не забывала, примечала в толпе, но всякий раз, здороваясь, как бы сердилась на него.

Сперва он думал, что только с ним она так, а позже убедился: со всеми; это было у нее в лице, в глазах, во взгляде: строгость, неуступчивость, воинственность; здоровались при встрече — и больше ничего.

В студгородке был стадион, и с наступлением морозов залили футбольное поле, открылся каток, и Нина вспомнила, что Славка Частухин в свое время, в десятом классе, увлекался конькобежным спортом, а вспомнила об этом потому, что Таня, оказалось, ходит на каток.

Короче говоря, у Нины можно было поучиться: коль что-то начинала, то уж доводила до конца.

Коньки давали напрокат, своих у него теперь не было, а Таня пришла со своими, покатались немного, но он отвык без тренировки, да и лед был паршивый, мягкий, и сели на скамеечке возле грелки, смотрели, как катаются другие.

— Почему Нина Петровна проявляет такую активность? — спросила Таня.

— Не знаю, — сказал он. — У нее это еще со школы. Бюро добрых услуг. Я, по крайней мере, ее ни о чем не просил.

— Я тоже, — сказала Таня.

К вечеру потеплело, фонари на катке светились как бы вполнакала — мглисто стало, и вовсе терялись в тумане дальние фигурки бегущих по кругу, только ровный непрекращающийся скрежет коньков о лед доносился оттуда.

— Нина Петровна говорит, что я вам нравлюсь, — сказала Таня, словно бы посмеиваясь над Ниной, над собой, над ним, но посмеиваясь по-своему, с суровой ноткой. — Это правда? — спросила она совсем уж сурово.

— Правда, — ответил он, удивляясь и ей, и себе: надо же уметь так спросить и вообще завести такой разговор, а уж ответить тем более; он не ожидал от себя этого и поспешно добавил: — Но никакой Нине Петровне я ни в чем не исповедовался.

— Догадываюсь, — сказала Таня. — Вы мне тоже нравитесь. Это, впрочем, ничего еще не значит.

— Да, конечно, — согласился он, потому что в самом деле это ничего еще не значило.

Теперь не слышен был скрежет коньков: играла музыка, крутили пластинки, передавали по стадиону, и музыка эта напомнила что-то, хотя тогда, после комсомольской конференции, никакой музыки на улицах не было.

Это ничего еще не значило — он согласился с Таней, но уже не представлял себе, чтобы их знакомство вдруг оборвалось.

Он не хотел этого, а думал о том вечере — после комсомольской конференции, хотя и понимал, что именно сейчас не должен был об этом думать. Уж столько лет прошло, а он хранил это в себе, никому не смел довериться, и кто бы понял его правильно? Никто. Сошло б за юмор или за курьез. Смешить людей?

— Была у меня встреча в жизни, — решился он рассказать. — Историческая. Причем на расстоянии. Ну вот примерно как оттуда и досюда. Песня без слов, — усмехнулся он. — Чистая условность. Как в театре. Я — в зале, она — на сцене. И забрало!

— Артистка? — спросила Таня.

— Нет, не артистка, — сказал он. — Совсем наоборот. Вы, между прочим, здорово похожи на нее.

— Вот как! — Таня нагнулась, набрала пригоршню снега, слепила снежный шарик. — Мне очень лестно, но, наверно, как вы говорите… совсем наоборот.

— Да вы не обижайтесь, — буркнул он.

— Если вы всегда такой, то не обижусь, — сказала она строго.

— Какой — такой?

— Ну, честный.

— А это вы напрасно, — сказал он. — Приукрашаете действительность.

— Давайте загадаем, — замахнулась она своим снежком, прицелилась, но в цель, выбранную наугад, не попала.

Тогда он не спросил у нее, что она загадывает, а потом уже не стоило спрашивать, то загадала или не то, но вышло так, как загадывала Нина.