Мера пресечения

27

Еще в пору своего административного взлета, задолго до перемещения на директорскую должность, выполняя огромный объем работы, она изрядно переутомлялась за день и потому трудно засыпала.

Павел сказал, что в таких случаях мысленно, по памяти, разыгрывает какую-нибудь острую, изобилующую тактическими каверзами шашечную партию — это помогает. Хоть берись, в самом деле, за шашки, принимайся обучаться!

Она, однако, отнеслась к рецепту Павла не слишком скептически и попробовала найти замену шашкам. Нужно было придумать что-нибудь отвлекающее от дневных хлопот и забот. Тут-то припомнилось ей, как дразнила она сокурсников дерзкими комментариями к выдумке про ограбление банка. На такой случай это была подходящая выдумка: всякий раз допуская новые повороты, оживляла воображение и тем самым снимала дневные эмоции.

Главное было представить себя в действии, а действие начиналось с найденных денег. Это она, Муравьева, бродила по летнему парку или высматривала грибные места в пригородном лесу, и она наткнулась на брошенный сверток с деньгами — запечатанные пачки, банковская упаковка, и ей предстояло решать, куда деть этот сверток, как с ним быть по чести или поддаться соблазну?

Сами по себе деньги не разжигали ее воображение; на что их употребить — о том она не думала; ей интересно было предугадывать возможные осложнения придуманного действия: сверток приметен, в открытую нести опасно, не исключена слежка — и где его хранить, чтобы ни одна ищейка не пронюхала. Крупные купюры, банковская упаковка — вдруг есть опись? вдруг помечены? Увлекало само по себе приключение, а не его результат. Ей, Муравьевой, недоставало в жизни большой настоящей тайны — это была тайна.

Это была причуда, разумеется; всему, однако, приходит конец — и причудам, и фантазиям; причуды со временем воспринимаются как вздорная бессмыслица, а фантазии истощаются.

Но что-то осталось — не на поверхности, так под водой, и, образно говоря, как ни заталкивала вглубь, подальше, с глаз долой, а изредка всплывало неизвестно зачем и по какому поводу: найденные деньги.

Навязчивый мотивчик? Да нет, навязчивым это стало значительно позже — во времена хозяйствования на комбинате.

Фонд ее, директорский, был крайне скуден, и поневоле приходилось считать копейки, к чему, прямо скажем, она не привыкла. Там, в прежней должности, тоже, конечно, поджимали ее финорганы, не давали, чего просила, но и того, урезанного, бывало достаточно, Чтобы поставить дело на широкую ногу, обеспечиться нужными кадрами, протолкнуть запланированные мероприятия, не ударить лицом в грязь, принимая гостей. Ее журили за перерасходы, но и хвалили за размах: симпозиумы, конференции, фестивали — на это она была великая мастерица. Финансистам экономить, ей тратить, ничего не поделаешь — так уж повелось, да и городской бюджет не страдал: каким был, таким и оставался. Ничьи деньги, ничейные, все равно что найденные; глупенький мотивчик, пошленький, по-ребячьи наивный, а прилипчив: навязался — не отвяжешься.

Подарок судьбы, счастливая находка, остров сокровищ — это для среднего школьного возраста; нету таких островов — обследованы, обшарены, обжиты; в старину гонялись за сказочными кладами — нету кладов, перевелись кладоискатели.

А если все-таки копнуть, потрудиться, пораскинуть мозгами, обзавестись надежным компасом, вооружиться реальными фактами, использовать свои юридические знания? Как ни занята была на комбинате и какой сумасбродной ни казалась затея, но втиснула в свой распорядок еще и это.

А может, повлекло в молодость — посидеть, как бывало, в институтском читальном зале, пройтись по институтским коридорам?

В ту пору студенческую энергии ей было не занимать — била через край: экономфака мало, узкий, дескать, профиль, подавай еще чего-нибудь, азарт какой-то появился, загорелось в юридический, настроилась по окончании работать в этой области — всерьез, бесповоротно, и будущие планы были связаны только с этим, но вышло иначе, и то, чему учили, вроде бы не пригодилось.

Еще, пожалуй, пригодится? По вечерам она захаживала в институт. Там, на кафедре уголовного права, была учебная картотека с подборкой материалов из подлинной следственной практики — предмет обсуждения на студенческих коллоквиумах. Эпизоды фигурировали давние, но не устаревшие, типичные, по ним можно было ориентироваться в нынешней специфике противозаконных и правозащитных акций.

Нахватаешься этого, восстановишь в памяти — невольно заговоришь профессиональным языком.

Она брала для ознакомления все подряд, но чистую уголовщину потихоньку откладывала в сторону, внимательно штудируя так называемые хозяйственные дела.

На экономфаке, заявись она теперь туда, ее, конечно, многие из ныне здравствующих узнали бы — она была там яркой фигурой, а в юридическом училась без отрыва от производства, на вечернем, не пользовалась еще широкой известностью, и вряд ли кто спустя много лет мог ее помнить.

Это как раз было ей на руку.

Нашелся, впрочем, памятливый — профессор, читал у них криминалистику.

— Позвольте, позвольте! — остановился перед ней, глядя на нее в упор, словно бы гипнотизируя. — Шестнадцатая аудитория, первый стол справа, слушали мои импровизации… Муравьева?

Недаром на лекциях шпарил без единой бумажки, причем не заученное, а привлекая новейшие данные.

Она выразила восторженное изумление:

— Боже мой! Столько времени прошло…

Он сделал ей комплимент:

— У вас запоминающаяся внешность.

Она ответила ему тем же:

— И вы ничуть не изменились.

Постарел — еще как!

Между тем ждала, что спросит, зачем она здесь, и он, конечно, спросил.

— Потянуло в науку, — скромно призналась она. — Мечтаю защититься.

Он пожелал ей исполнения желаний, но знай, что у нее на уме, воздержался бы. «Да я сама не знаю, — подумала она, — бредни какие-то на уровне среднего школьного возраста, остров сокровищ».

Уголовные дела, с которыми она периодически знакомилась, а вернее сказать, изучала их, подвергая критическому разбору, были, естественно, дела завершенные, преступления раскрытые, получившие юридическую оценку в судебных приговорах. Из этих дел можно было извлечь двоякий урок: преступления, как шила в мешке, не утаишь; наказание неотвратимо — не избегнешь. Это был бы, однако, детский урок — на уровне среднего школьного возраста. За таким уроком не стоило ходить на кафедру уголовного права и вникать в тонкости следственной практики.

Она, Муравьева, ходила и вникала не для того, чтобы нагнать на себя страху или убедиться в необоримой силе закона. Когда преследуемый совершает промах за промахом, преследователю не так уж трудно демонстрировать свое превосходство над ним.

Она, Муравьева, усердно выискивала эти промахи — их, как она заметила, в каждом деле было хоть отбавляй. Еще она заметила, что все это жулье презираемо ею не за то, кем стало и чего добивалось, а за бездарность, за грубую работу. Прежде всего, на ее суд, они были неумны, а потом уж безнравственны. В том, что она умнее их, у нее сомнений не было, а о нравственности наказала себе рассуждать потом уж, если только выпадет ей судьба открыть тот мифический остров сокровищ.

Следующим номером ее программы был бухгалтерский учет. В институтской картотеке она копалась тайком и держалась настороже: мало ли кто мог застукать ее там, как этот памятливый профессор. А бухгалтерскому учету и руководящим инструкциям вышестоящих финансовых органов она уделяла внимание по долгу службы; захочешь — не придерешься! Она была бы незаменимым инспектором в этой сложной системе финансового контроля: его изобретатели полагали стену, воздвигнутую ими, неприступной, а она исходила из того, что к любой стене можно приставить лесенку. Никто не обещал ей наград за ее труды, но она трудилась упорно, с увлечением — как говорится, из любви к искусству.

И этот остров, затерянный в океанских просторах, тоже высматривала терпеливо, стойко, с упорством рыболова, который уверен, что рано или поздно клюнет.

Клюнуло; потом еще и еще, но все это было не то, на что делала ставку: либо рыбка-мелюзга, не стоило связываться, из-за чепухи рисковать, либо риск чересчур велик — нельзя!

Методом самовнушения, психологического тренажа она приучала себя к риску, к ощущению опасности, подстерегающей на каждом шагу, но это нужно было ей для укрепления духа, для закалки нервов, а целевая установка, выработанная ею, исключала всякий риск — только наверняка! Только при таком условии она разрешала себе продолжать свой напряженный поиск. Жалкие островки и островочки, попадавшие в поле обзора, не представляли для нее практического интереса, — ей нужен был остров необитаемый, открытый ею, и свой человек на этом острове, посредник, который если бы и стал тонуть, не смог бы дотянуться до нее оттуда, с этого острова, и не посмел бы потащить ее за собой.

Она сказала институтскому профессору, что ее влечет наука, и в этом была доля правды: она искала свой остров по науке, а не вслепую.

И все это внезапно полетело к черту: наука, поиск, остров, еще не открытый, затерянный в океане, — столько дней и ночей приучала себя к опасности, подстерегающей на каждом шагу, и, выходит, так и не приучила. Все было впустую: самовнушение, тренаж. Характер закаляется в преодолении инстинктов — кто это так умно выразился? Кажется, Эдик на втором курсе экономфака? Мальчишка! Инстинкт самосохранения непреодолим.

В тот вечер детей дома не было — соседка повезла их за город к своей племяннице на именины, и пора бы им возвратиться, но что-то не возвращались.

Было уже, кажется, такое: дурные предчувствия, некуда себя девать, вид с балкона на вечерний город, тишина, поубавилось прохожих; вот идут — ну, слава богу; нет, не они.

Нет, не они, и не так это было; проводы Павла в аэропорту, села в электричку, вбила себе в голову: что-то с Милочкой!

Они не спешили возвращаться, а именины-то детские, пора бы уж. Навязалась же соседка со своей племянницей, с именинами, да еще куда-то за город, автобусом, и такая дикая скряга, что попрется пешком, а такси не возьмет.

«Загуляли наши!» — это оперный голос свекрови из соседней комнаты; тонко намекала: дескать, есть причина для тревоги.

Никакой причины, ни малейшей! Где ж еще гулять, как не на именинах? Да, конечно, именины детские, пора бы уж…

Вид с балкона; кажется, идут; нет, опять не они. «Вы мне действуете на нервы, — сказала свекрови, — и не бережете свои». «Вот придут, — подумала, — я ей выдам, соседке!» Был бы телефон, а то ведь черт-те где, за городом, даже точный адрес неизвестен. Собирала их в дорогу, наряжала Милочку, упаковывала подарки — и так хорошо было, не ценим! «Не ценим, когда хорошо, — подумала она, — не верим, что может быть плохо».

Вечер выдался тихий, красивый, с балкона весь в огоньках, и на этом мирном фоне она увидела — именно увидела! — как может быть плохо, если что-то случится с детьми. Ну, слава богу, кажется, идут; нет, не они!

Вечер был красивый, но не для нее. «Красота в спокойствии, — подумала она, — красота непременно нравственна; если что-то случится, красоты не будет; мы или некоторые из нас присягаем нравственности, когда что-нибудь случается; выставляем ее как щит, чтобы ничего не случилось; нравственность наш бог, а бога-то нет».

Наконец-то.

Не малыши уже, и твердо решила, что накажет их, а соседке закатит скандал, но встретила, как говорится, с распростертыми объятиями.

Вечер был тихий, красивый, и на этом мирном фоне она увидела, как плохо будет детям, случись с ней беда. Полетело к черту выношенное, выстраданное, а складывалось, строилось чуть ли не годами!

Вдребезги, и черепков не собрала бы, если бы не подвернулся Речинск.