Мера пресечения

26

Тогда, в те первые новогодние дни, в Речинске была чудесная зимняя погода, мягкая, что-то градусов пять, много снега, солнца и лыжников. Детвора гоняла на коньках по улицам, тротуары были сплошь исчерканы и ослепительно сверкали — риски на металле, а лыжни слегка лоснились.

Утром по приезде, когда дежурная местной гостиницы оформляла вселение, выяснился любопытный факт: Муравьев Степан Ильич, командир стрелковой роты, был известен этой дежурной в сорок втором году под Харьковом, где он погиб, а дежурная эта была там санинструктором и еще по прошлым приездам запомнила Антонину Степановну, подумывала, не отец ли. Так или не так, но данные сходились: сорок второй год, Харьковское направление, имя, отчество и фамилия, звание и должность. Это послужило поводом для взаимных душевных излияний, причем, настроившись на заданную волну, дочь, право же, впервые в жизни отзывалась об отце с такой сердечной теплотой и преданностью.

Что значит настроиться!

Отца она не знала: ей год был, когда пришло извещение — похоронка; вернее сказать, не было ни похоронки, ни войны, ни отца; она ребенком помнила себя смутно, а то, что мать рассказывала, было сказкой, легендой, книжной историей — не более. Она ребенком не любила слушать чужие рассказы — сама сочиняла их, и взрослым это нравилось. Взрослые говорили, что, когда она вырастет, будет знаменитым сочинителем, но это, к сожалению, не оправдалось. Настроившись на волну, заданную гостиничной служащей, дамой чувствительной, доживающей свой век и потому, по-видимому, падкой на легенды, она как бы перенеслась в давнюю пору детского сочинительства. «Время сильных нуждается в летописях, — подумала она, — время слабых — в легендах». Однако пора было браться за дело.

Она приняла ванну в номере, причесалась, оделась соответственно официальной форме предстоящего делового визита и вышла из гостиницы.

К вопросу об отце.

За три десятка лет не поднимала этот вопрос, но редкий случай натолкнул.

Да не было у нее отца, и что такое отец, она, по совести, вообще не представляла себе. То, чего нет, держать в сердце нельзя, это будет фантом, призрачная вера, языческое поклонение идолу. Отца у нее не было, и она никогда не сожалела об этом. Теперь ей подумалось, что, будь у нее отец, она жила бы не так, как жила: зависимей, скованней, ограниченней, — какой-то посторонний человек, сварливый квартирант, придирчивый надзиратель вошел бы в их семью, потребовал бы подчинения, завел бы свои порядки. Кошмар!

Что значит настроиться! Ей вдруг взгрустнулось, будто в самом деле кто-то посторонний грозился помешать ей жить, как хочется, как намерена.

Затем грусть эта сказалась иначе.

По улицам славного Речинска навстречу приезжей женщине, молодой, заметьте, и красивой, шли ребята на стадион — в спортивных костюмах, шумно, с шуточками, все ладные, стройные парни и все красивые, потому что молодые. По-свойски, по-товарищески потянуло к ним. Но это был мгновенный импульс, забывчивость ума, который тотчас же, опамятовавшись, подверг насмешке вспыхнувшую тягу к молодости: давно уж выросла стена между ней, тридцатисемилетней, и этими ребятами. Сквозь ту стеклянную стену, особой выделки, волшебной, ей было видно их и слышно, что говорят, а им не видно ее и не слышно. Она для них была как призрак, как отец, погибший в сорок втором. Как инопланетянка, скроенная из другого материала, физические свойства которого не поддаются восприятию землян. А ведь, казалось бы, совсем недавно могла свободно подойти к любому, поболтать о чем-нибудь, дать повод для ухаживаний, для флирта, для близости. Да ей стоило улыбнуться, повести бровью, и любой побежал бы за ней. Но, черт возьми, не это было нужно ей от них, а равенство в правах: просто спросить конспект институтских лекций либо трешку до стипендии, но чтоб не приняли ее за сумасшедшую, нездешнюю, с другой планеты, а признали своей. Вот было бы счастье. «Такого права нет уже, — подумала она, — и никогда не будет». И стало бессмыслицей все то, зачем примчалась в этот заштатный Речинск: командировка, деловая беседа, стратегия и тактика, Георгий Емельянович Рудич.

В своей стратегии она первоначально делала ставку на Хухрия, но вскоре образумилась: ему лошадками да преферансом пробавляться — мелок! «В мои года, Антонина Степановна, — признался однажды Хухрий, — стратегию поднять уже тяжеловато. Начнешь с головы потрошить, а до хвоста не доберешься. Хотя бы тактику осилить». «Тактика — копейки, — подумала она, — стратегия — тысячи». За этой стратегией гонялась она повсюду, исколесила полреспублики, виделась с людьми, прощупывала почву, прикидывала, кто на чем способен специализироваться, выискивала себе достойного партнера — не только тактика, но и стратега — и наконец остановилась на Речинске.

Разумеется, это была лишь прикидка.

В прежние свои приезды встретиться с Рудичем ей не пришлось, да она и не стремилась к этому — ее интересовали экономика, технология, резервы производства, и достаточно было санкции замдиректора, чтобы самой побродить по цехам, полистать отчетность.

Рудича она оставила напоследок, когда уж прояснилась общая картина.

Но получилось так, что утренние мимолетности зарядили ее отрицательно, а не положительно. Был даже толчок капитулянтский: не отказаться ли от этой своей стратегии? Голос рассудка заговорил. Или страха? Вот уж не предполагала в себе таких резервов трусости! Риск? Разумеется. Колоссальный. Но без риска ничего не делается — жизнь замирает на нуле, люди сохнут на корню, безропотно склоняют головы перед слепыми случайностями, бросают детей на произвол судьбы, мирятся с несправедливостью, со служебными каверзами и так далее.

Несправедливость, вот! Это соображение несколько подняло ее моральный тонус, когда она входила в кабинет Рудича.

Познакомились, обменялись дружеским рукопожатием, сели в глубокие мягкие кресла поодаль письменного стола. Кабинет был обставлен со вкусом, без излишних претензий. «А я никак не соберусь, — подумала она, — мелочусь, экономлю, жду, что начальство прослезится, глядя на мою бедность».

— Вот вы, оказывается, какая!, — удивился Рудич, протягивая ей сигареты.

— Какая? — рассеянно и ничуть не игриво спросила она.

Он уклонился от прямого ответа:

— Не такой вас представлял.

Закурили.

Рудич был немолод, мужик под шестьдесят, изрядно лысоват, худощав, приветлив, симпатичен, с приятной открытой улыбкой. У пожилых улыбка обычно морщинистая, а у него, подметила она, лучистая. Улыбались глаза. Стало быть, так: он рад знакомству, и она рада, и этот обмен любезностями продолжался ровно столько, сколько полагалось по неписаному этикету. Но и потом не торопились перейти к официальной части.

Она похвалила сигареты, осведомилась, есть ли такие в продаже. «У нас нет, — сказала она, — даже по самому высокому блату». Он сказал, что для нее будут, и не по блату, а по дружбе: у него в Речинске полно друзей, он родом из Речинска. «Это неплохо, — подумала она, — это плюс к тем сведениям, которые уже имеются». Но — услуга за услугу. Марочный коньяк, например. Этого-то в Речинске нет наверняка.

— Навалом! — лучисто улыбнулся Рудич. — Спасибо. — У него было узкое интеллигентное лицо. — От коньяка отвык. Да и прежде не увлекался. Коньяк накладен, а я пью много и часто, — признался он с простодушной прямотой, которую она редко встречала у пьяниц. — Финансовая дисциплина — мой повседневный девиз. — По нему не видно было, что много пьет. — Семья!

— Да, семья! — подхватила она этот заигранный мотивчик. — У меня то же самое.

«Хорошо, что он пьет, — подумала она, — и хорошо, что семьянин, и девизу этому повседневному найдется место в досье».

— А как у вас с книгами? — озабоченно спросил Рудич. — У нас книготорг дохлый, на черном рынке бывать избегаю, а книголюб! У меня библиотека богатая, но все хочется еще, болельщик страшный! Вот это, если попадется, буду очень обязан, или через букинистов… Читаю! — сказал он с гордостью. — Не только собираю. Читаю все подряд. Теперь мода, но я не модник, это у меня давно.

Судя по костюму, по галстуку, по обстановке кабинета, Рудич прибеднялся.

Она пообещала ему свое содействие, если, конечно, представится возможность и некоторые, в прошлом расположенные к ней, торговые деятели не отвернутся от нее.

Этим она намекала на превратности судьбы. Рудич промолчал.

— Вы, кажется, когда-то работали в наших краях? — спросила она, словно бы припоминая что-то давнее, но не доверяясь своей памяти.

Об этом, давнем, Рудич говорить не пожелал.

— Где ни бываешь, а тянет на родину, — лучистой улыбкой извинился он за такую душевную слабость. — Речинск я ни на какой индустриальный центр не променяю. Вы пожалуйте к нам летом: пляж, купанье, вишен завались, сюда машинами стекаются со всего Союза.

Она сказала, что непременно приедет летом за вишнями; ей только вишен этих не хватало.

— Я здесь не первый раз, — сказала она. — Разве вам не докладывали?

— Ну как же…

Рудич держался настороже, ни о чем не спрашивал.

— Зачем я здесь, вы, разумеется, знаете?

Он знал, конечно, но не сказал, что знает, развел руками; жест был неопределенный, позиция выжидательная.

— И не догадываетесь?

— И не догадываюсь, — снова лучисто улыбнулся Рудич.

Когда касалось выпивки и прочего, несущественного, был открыт, а чуть коснулось дела, замкнулся. Она опять подумала, что это недурно. Для нее. Это компаньон.

— Я буду вас агитировать, — сказала она. — За производственное объединение.

Ну, раз уж не догадывался, естественно было ему сперва показать, что неожиданностью приведен в замешательство, а затем удивиться простодушию, с каким собеседница ставит его на уровень влиятельных лиц, способных склонить чашу весов в ту или иную сторону.

Он все это исполнил, как она предполагала, и еще добавил потупясь, словно бы стесняясь вслух произносить такие азбучные истины:

— Не мы с вами решаем.

— Разумеется, — сказала она. — Но наше мнение все-таки что-то значит.

Рудич опять промолчал, однако теперь уж не настороженно, не выжидательно, а как бы соглашаясь в чем-то с собеседницей — кивком головы, движением бровей, и не во всем соглашаясь, выказывая это теми же движениями. Она отметила, что мимика у него не столько выразительна, сколько двусмысленна: не сразу удавалось уловить, куда он клонит.

Пожалуй, еще с большим основанием он так же мог подумать о ней.

Она пока что не клонила никуда и агитировать его всерьез не собиралась; ее инициатива уже, похоже было, нашла отклик в республиканских сферах, и за директором какой-то ординарной фабрички дело б не стало, кабы в верхах дали делу ход.

Фабричка эта, между прочим, специализировалась на изготовлении дорожных знаков и указателей, но, кроме того, выполняла уйму мелких заказов, не соответствующих ведомственному ее назначению. Республиканское министерство неоднократно предостерегало против этого, и собеседница Рудича, ратуя за производственную специализацию, не побрезговала воспользоваться формулировкой, взятой по памяти из этих настойчивых официальных предостережений.

Рудич лучисто улыбнулся, выражая то ли хитровато-снисходительное согласие с такой канцелярской формулировкой, то ли пренебрежение к придирчивой канцелярщине.

— А у вас, Антонина Степановна, не так? — спросил он без подковырки, с грустью, убежденный, что так, иначе быть не может.

Разумеется, он был прав: эти мелкие заказы давали комбинату прибыль.

— Ах, Георгий Емельянович! — вздохнула она. — Все мы рабы экономики. Кривые дорожки меня лично в гроб загонят.

— Ну! — как бы с укором произнес Рудич. — Если движение встречает на своем пути препятствие, то кратчайший путь между двумя точками будет кривая.

— А вы это остроумно сказали! — воскликнула она.

— Это не я сказал, а Галилей.

О таком эрудированном компаньоне можно было только мечтать. Она, однако, от восторгов воздержалась.

Итак, дорожные знаки; всю прибыльную дребедень — долой; специализация, кооперация, концентрация производства — экономический эффект обеспечен. Речинск работает на весь Союз. Поставщики сырья? В масштабе объединения. Она нарисовала радужную картину, но Рудич от картины отвернулся.

— Знаете, Антонина Степановна, что-то меня к масштабам не тянет, — улыбнулся он. — Самостоятельность все же вещь. Я, знаете, из тех, кто как говорилось в народе, сам пашет, сам пляшет, сам и денежки берет.

«Это уже ближе к делу, — подумала она, — рекогносцировка, по крайней мере, не впустую».

— Я тоже не против самостоятельности, Георгий Емельянович. Но жаль, что вы предпочитаете плясать в одиночку.

Он развел руками, то ли сожалея о своих консервативных склонностях, то ли отвергая всякие попытки навязать ему нечто иное.

Сигареты были докурены, аудиенция, можно сказать, подошла к концу, но нет, простите, еще один вопрос, вернее вопросик, чуть не запамятовала, по-французски это будет а пропо́.

Не запамятовала, разумеется, — откладывала напоследок, да и вопросик был уже, как говорят, подработан, информация, хотя и не исчерпывающая, получена от Хухрия.

Дело касалось нового красителя, выпущенного недавно под названием «Эврика» на смену прежней «Радуге», которой пользовались повсеместно. А пропо́: расхваливают «Эврику», но не бум ли это?

— Нет, не бум! — решительно заявил Рудич. — Что я вам скажу… — Он прищелкнул языком. — «Эврика» и «Радуга» — небо и земля. Если по книжной линии, — добавил он увлеченно, — это я беру за классику, а то — макулатура.

— Значит, вы слыхали?

— Не только слыхал, но даже имел; малое количество, правда. Краситель исключительный, повыше мировых стандартов. За «Эврикой» гоняются, как, знаете, за дубленками. Страшный дефицит! Вы не представляете, Антонина Степановна!

Все она прекрасно представляла и могла вдобавок заметить, что вольготней будет с этой «Эврикой» не раньше, чем лет через пять, когда введут запланированные на такой срок производственные мощности, а пока — в массовом потреблении — придется довольствоваться «Радугой».

— Значит, жесткий лимит? — не то спросила она, не то посочувствовала Рудичу.

Он махнул рукой.

— Да не о чем говорить! В квартал по чайной ложке.

— Тем не менее, — сказала она, — таких ложек, распределяемых по лимиту, наберется на солидную емкость. Всем понемногу. А в условиях крупного производственного объединения, учитывая, например, вашу, Георгий Емельянович, специализацию, можно было бы всю «Эврику» передавать только вам. Те же дорожные знаки предназначены для долгой службы, а «Эврика», насколько я понимаю, краситель стойкий, экономическая целесообразность налицо. Что вы на это скажете?

— Что я на это скажу? — Рудич подумал, прежде чем ответить. — Скажет моя экономика. А для нее это не бизнес.

— Но дефицит же!

— Дефицит на черном рынке, — терпеливо растолковывал Рудич, как будто собеседница в том нуждалась, была дурней его. — Там, на рынке, и бизнес. А в производстве какой же бизнес, если план тот же, оптовая цена та же и по товарной продукции та же прибыль? Зачем мне ваша «Эврика», Антонина Степановна, если я с «Радугой» выхожу на те же показатели?

— Ах, вы не эстет, Георгий Емельянович! — посокрушалась она. — Надо же быть хоть немного эстетом.

Рудич виновато улыбнулся — губами, не глазами, и это была уже не лучистая улыбка, глаза потускнели.

— Эстет я там, — кивнул он куда-то в сторону. — А тут делец.

— Ну, так и быть, — сказала она. — Свяжу вас с букинистами. Давайте ваш домашний адрес.

Конечно, Рудичу известно было, какую роль играет Муравьева в подготовке проекта, предложенного ею министерству, но почему она зачастила именно в Речинск и чего добивается от него, Рудича, он, можно было поручиться, так и не уразумел.

А пропо́, по-французски: на другое она и не рассчитывала.