Нежная Роза для вождей орков (СИ)

Глава 41

Язык Торука властно проникает в мой рот, и я чувствую вкус озона и его собственной, ни с чем не сравнимой ярости.

Он целует так, словно хочет выпить из меня душу, оставить после себя лишь пустую оболочку, которая будет принадлежать только ему.

И, к своему ужасу, я отвечаю ему.

Притягиваю его ближе, и он в ответ издает низкий, гортанный рык, который вибрирует сквозь все мое тело.

Его рука скользит ниже. Она находит мою грудь и сжимает ее через грубую ткань сорочки с силой, которая находится на самой грани между наслаждением и болью. Я вскрикиваю ему в губы, и он лишь углубляет поцелуй, полностью поглощая мой стон.

Так же внезапно, как и начал, он отрывается.

Мы стоим, прижатые друг к другу, и тяжело дышим. Воздух между нами, кажется, потрескивает от напряжения.

Резко выдыхая, я пытаюсь вернуть контроль над своим телом и сердцем, которое бешено колотится в груди.

Торук оглядывает мое лицо своими потемневшими от страсти глазами, и на его лице проскальзывает тень мрачного, собственнического удовлетворения.

Затем, словно усилием воли, он берет себя под контроль, чуть отстраняется, разрывая наш телесный контакт, и переводит взгляд на небо, которое на востоке уже начинает светлеть. Маска вождя медленно возвращается на его лицо, стирая следы недавней бури.

— Солнце встало, — говорит он, и его голос снова становится ровным и властным. — Надо выбираться отсюда. Кажется, Хаккар и Базальт понятия не имеют, где нас искать.

— Похоже на то, — киваю я.

Торук отводит меня обратно к нашему укрытию — к пещере, а сам уходит, чтобы добыть немного еды.

Он возвращается меньше чем через час.

В одной руке несет двух жирных лесных птиц, а в другой — несколько сухих веток.

Он не говорит ни слова, молча разводит небольшой, почти бездымный костер, ощипывает и потрошит добычу с пугающей эффективностью воина, привыкшего выживать в любых условиях.

Когда мы едим, я сижу напротив него, кутаясь в свою рваную сорочку, и украдкой наблюдаю за ним. Его лицо снова стало непроницаемой маской.

Когда мы заканчиваем, он тушит костер и поднимается на ноги.

Мы отправляемся в дорогу.

Торук движется впереди, мощный и неутомимый, как сама гора.

Сначала я этого не замечаю, слишком поглощенная борьбой за каждый шаг, но потом начинаю видеть…

На особенно сложном участке, где нужно перепрыгнуть через узкую расщелину, он, уже оказавшись на другой стороне, не уходит дальше, а останавливается и начинает с преувеличенным интересом рассматривать узоры на скале, давая мне лишние полминуты, чтобы отдышаться и собраться с силами.

Когда мне нужно вскарабкаться по скользкому, покрытому мхом уступу, его огромная рука вдруг оказывается рядом, он «случайно» опирается на скалу как раз в том месте, куда я могу поставить ногу.

Это похоже на… заботу.

Он намеренно замедляет шаг, когда видит, что я начинаю отставать, подает мне руку, чтобы помочь перебраться через поваленное дерево, и его хватка на этот раз — не властная и не собственническая, а просто крепкая и надежная.

Он делает все это молча. Не глядя на меня. С таким видом, будто его помощь — это просто совпадение, случайность.

Эта его безмолвная, упрямая, отрицаемая им самим забота сбивает меня с толку и трогает до глубины души.

Мы продолжаем карабкаться вверх, и небо, до этого серое, начинает темнеть, приобретая тяжелый, свинцовый оттенок. Воздух становится влажным и неподвижным. А затем, без всякого предупреждения, на нас обрушивается горный ливень.

Холодные, тяжелые капли воды стеной падают с небес, мгновенно превращая землю под ногами в скользкую грязь, а видимость — в ноль. За считанные секунды я промокаю до нитки.

— Сюда! — рычит Торук, перекрикивая шум дождя. Он хватает меня за руку и тащит за собой, прочь с открытого склона, куда-то дальше в лес, под защиту деревьев.

Мы бежим сквозь стену воды, спотыкаясь о корни и камни. Наконец, Торук останавливается, и я, врезавшись в его могучую спину, выглядываю из-за его плеча. Перед нами, приютившись под кроной огромного, древнего дерева, стоит небольшая, старая хижина. Она давно заброшена — крыша просела, а стены почернели от времени, но это единственное укрытие на мили вокруг.

Торук толкает скрипучую дверь, и мы вваливаемся внутрь, спасаясь от ярости стихии.

Внутри хижина оказывается пустой. Только грубый стол, скамья и широкая деревянная лежанка в углу, засыпанная сухими, прошлогодними листьями. Торук подходит к постели, одним широким, смахивающим движением руки очищает ее от мусора и поворачивается ко мне.

— Можешь пока присесть зде…

Он замолкает на полуслове.

Я с недоумением смотрю на него, не понимая, почему он замолчал. Он не смотрит на мое лицо. Его взгляд, ставший вдруг темным и тяжелым, прикован к моему телу.

Я опускаю взгляд вниз.

И мое лицо вспыхивает огнем.

Тонкая, старая сорочка, разорванная и теперь полностью промокшая от ливня, больше не является одеждой. Она превратилась во вторую кожу. Прозрачную. Она липнет к моему телу, не скрывая абсолютно ничего — ни очертаний моей груди, ни темных сосков, затвердевших от холода, ни изгиба моих бедер.

Я стою перед ним, под его раскаленным, как угли в горне, взглядом, более обнаженная, чем когда-либо была в своей жизни.