Нежная Роза для вождей орков (СИ)

Глава 46

Я смотрю в обеспокоенные зеленые глаза Базальта, и у меня не поворачивается язык рассказать ему правду.

Моя тайна, слова моей матери — это единственное, что сейчас принадлежит только мне.

— Ничего… — шепчу я, отводя взгляд и снова вытирая щеку. — Просто сон приснился.

Я не могу сказать, что сон был плохой. Как может быть плохим сон, в котором я впервые за всю свою сознательную жизнь обнимала маму?

Базальт смотрит на меня еще мгновение, явно не до конца веря, но не давит. Он молча поднимается на ноги и подбрасывает в костер несколько веток, давая мне время прийти в себя.

Вскоре небо на востоке становится совсем светлым, и ночная тьма отступает под натиском нового дня. Мы молча собираемся в дорогу.

Торук, Хаккар и Базальт движутся слаженно и быстро, сворачивая свои ложа и проверяя оружие. Я чувствую себя неуклюжей и медлительной на их фоне.

Следующие несколько часов мы снова карабкаемся по скалам. Путь обратно, вверх, оказывается не легче, чем спуск.

Но на этот раз что-то изменилось.

Я принимаю помощь орков без внутреннего содрогания.

Когда мы наконец выходим на плато, где в скалах расположено поселение орков, я чувствую… нечто странное.

Возвращаясь сюда, в это дымное, грохочущее сердце горы, я больше не чувствую себя чужой, попавшей в логово монстров. Вместо этого в груди появляется непонятное, почти болезненное чувство… возвращения домой?

Я не понимаю, почему. Может, я просто схожу с ума.

Нас встречают другие орки. Они выходят из пещер и кузниц, их суровые лица выражают облегчение при виде своих вернувшихся вождей.

И вдруг из толпы, расталкивая могучих воинов, выбегает маленькая фигурка.

Это мальчик, которого я спасла.

Он больше не выглядит как испуганный, тонущий котенок, бежит ко мне — решительно, неуклюже переставляя свои короткие, но сильные ножки. Его черные, жесткие волосы взлохмаченной шапкой подпрыгивают при каждом шаге.

Маленький орк игнорирует всех. Его огромные, серьезные зеленые глаза смотрят только на меня. В них чистое, детское, безоговорочное обожание.

Он подбегает и крепко-крепко обнимает меня за ноги, утыкаясь лицом в мою одежду с таким доверием, словно я — единственное безопасное место во всей этой огромной, гудящей горе.

Вперед выходит Хаккар и молча опускается на одно колено, оказываясь на одном уровне с мальчиком.

Орк протягивает свою огромную, покрытую шрамами руку, и я замираю, но он не делает резких движений, а просто кладет свою ладонь на взлохмаченную шапку темных волос и грубовато, но без злобы, треплет мальчика по голове.

— Хватит прятаться за чужой юбкой, Гарр, — рокочет он, и в его голосе нет привычной ярости, только усталая, почти отеческая строгость. — Ты воин Железной Горы, а не щенок.

Я поджимаю губы, и внутри все сжимается от негодования. Как он может говорить такое ребенку?

Мне хочется сказать Хаккару, чтобы он оставил мальчика в покое, хочется притянуть Гарра к себе и укрыть от этих жестоких, бессердечных слов.

Но я молчу.

Я стою на их земле, в их мире, и я не знаю его правил.

Мое человеческое сострадание здесь — чужая, непонятная валюта. Что, если, защищая Гарра, я делаю ему только хуже? Что, если из-за моего заступничества он прослывет слабаком в этом мире, где слабость, как я уже поняла, карается смертью?

Маленький Гарр, услышав слова Хаккара, отлепляется от моей ноги. Он шумно шмыгает носом, вытирает кулачком мокрые щеки и, выпятив свою крошечную грудную клетку, упрямо смотрит на огромного воина.

Он все еще дрожит, но в его глазах больше нет слез. Только детское, отчаянное упрямство.

Хаккар смотрит на него мгновение, и в его глазах проскальзывает что-то похожее на одобрение.

В этот момент я чувствую, как кто-то настойчиво тянет меня за край платья.

Опускаю взгляд.

Гарр смотрит на меня снизу вверх своими огромными, серьезными зелеными глазами.

— Пойдем, — шепчет он. — Я хочу тебе что-то показать.

Он берет меня за руку своей маленькой, но сильной ладошкой и тянет за собой.

Мы идем через толпу орков, которые все так же молча расступаются перед нами.

Когда мы выходим на берег, я замираю. И мое сердце пропускает удар. Потому что это то самое озеро, в котором я спасла Гарра.

Все вокруг в цветах.

Из каждой трещинки в каменном полу, со стен, и даже свисая с низкого потолка пещеры, растут невероятные, светящиеся растения. Их длинные, гибкие стебли обвивают камни, а в центре каждого стебля — бутон, который медленно раскрывается и закрывается, пульсируя мягким, жемчужным светом.

Сами цветы — неземной красоты. Голубые, как свет далеких звезд. Сиреневые, как утренний туман над рекой. И серебристо-белые, как сама луна. Их лепестки кажутся выточенными из тончайшего, светящегося изнутри хрусталя, а в сердцевине каждого цветка дрожит капля росы, которая переливается всеми цветами радуги.

Они повсюду. Вся пещера превратилась в волшебный, светящийся сад. Самая густая россыпь этих призрачных цветов прямо у кромки воды, там, где я упала на колени, вытащив Гарра из озера.

Я стою, ошеломленная этой невозможной, захватывающей дух красотой. И я не могу сдержаться.

По моим щекам снова катятся слезы.

От того, что в этом жестоком, суровом мире камня, огня и стали, может существовать нечто настолько нежное, прекрасное. От того, что эта красота родилась именно здесь, в месте самого большого моего ужаса.

Гарр смотрит на меня снизу вверх, и на его детском, серьезном лице полное недоумение.

Кажется, он не понимает, почему я плачу.

Мальчик наклоняет голову набок, как любопытный щенок.

— Тебе не нравится? — тихо спрашивает он, указывая своей маленькой ручкой на светящиеся цветы. — Они выросли, когда ты пришла. Для тебя.

Его слова, такие простые и по-детски волшебные, заставляют мое сердце сжаться еще сильнее. Для меня. Он верит, что это я принесла в их темную пещеру этот свет.

Я опускаюсь перед ним на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне. Я беру его тяжелую, крепкую ладошку в свои.

— Нравится, Гарр, — шепчу я сквозь слезы. — Очень нравится. Они… они прекрасны. Я просто… я давно не видела ничего такого красивого.

Он смотрит на меня, а затем его взгляд становится еще более серьезным. Он делает шаг ближе, и его свободная ручка неуверенно тянется и касается моей мокрой щеки, пытаясь, как до этого Базальт, вытереть слезу.

— У цветов есть мама, — говорит он очень тихо, и его голос полон детской, неоспоримой логики. — У меня нет.

Я замираю, и все слова застревают у меня в горле.

— Можно… — шепчет он, и его губы дрожат. — Можно, чтобы ты была моей мамой?