Нежная Роза для вождей орков (СИ)

Глава 5

Я вздрагиваю. Кажется, будто… будто он не просто описал метку, а назвал меня по имени.

Сотни вопросов вихрем проносятся в моем оцепеневшем мозгу, но ни один не находит ответа.

Я резко выдыхаю, и этот судорожный вздох — единственный звук, который я способна издать.

Взгляд орка все еще прикован к моему лицу, но затем он снова опускает его к моей лодыжке, словно не доверяя своим глазам.

И тогда я снова чувствую прикосновение. Его большой палец, грубый и мозолистый, с силой трет мое родимое пятно.

Я вздрагиваю от неожиданности и легкой боли. Он пытается его стереть. Он думает, что это краска.

Будто я бы стала обманывать орков. Ради чего? Если думают, что я жажду уйти с ними, то это не так.

Это не так ни для одной из человеческих женщин.

Я прожила в Приграничье всю свою жизнь и думала, что не буду знать ничего другого. Отец учил меня любить землю, на которой живу.

Когда орк убеждается, что узор не поддается — замирает.

Его палец перестает двигаться. Он больше не трет, а просто лежит на моей коже. Подушечка его пальца, грубая и мозолистая, покрывает почти весь узор моего родимого пятна.

Мое дыхание сбивается.

Я чувствую текстуру его кожи, каждую трещинку и мозоль, и от этого невыносимо реального ощущения по всему телу бегут мурашки.

Он снова поднимает на меня свои пронзительные зеленые глаза. Я вижу в них глубину, как у лесного озера, на дне которого скрываются вековые тайны.

В них отражается мое собственное испуганное лицо, и на мгновение мне кажется, что он видит не просто девушку, а что-то внутри меня, что не вижу даже я сама.

— Как давно у тебя появилась эта метка?

Его голос тих, почти интимен, и предназначен только для моих ушей.

В этот короткий миг на площади нет никого, кроме нас двоих, связанных этим странным вопросом и прикосновением его пальца к моей коже.

— С рождения, — выдыхаю я шепотом, но знаю, что он расслышал. Каждое мое слово, каждый мой вздох.

Он смотрит на меня еще мгновение, затем плавно опускает подол моего платья и поднимается на ноги.

— Плата получена, — объявляет он, поворачиваясь к Борину. Его голос снова обретает силу и катится по площади, достигая каждого. — Мы оставим вас в покое.

Единый, всеобщий выдох облегчения проносится по толпе.

Люди начинают шевелиться, шептаться, кто-то всхлипывает от пережитого напряжения.

Они спасены. Их дома, их дети, их жизни — в безопасности.

А моя жизнь… висит на волоске.

В голове — пустота. Что теперь? Они просто заберут меня, вот так, в том, в чем я стою?

Собрав последние остатки смелости, я поднимаю на них глаза и обращаюсь к лидеру, заставив свой голос не дрожать:

— Я могу… ненадолго вернуться в свою хижину и собрать вещи?

Это глупая, отчаянная просьба о последнем глотке воздуха перед тем, как уйти под воду.

— Нет, — отрезает главный орк, и холод в его голосе замораживает последнюю надежду.

Но прежде чем я успеваю поникнуть окончательно, третий орк — тот, первый, что говорил со старостой, — делает шаг вперед.

— Брат, — тихо, но настойчиво произносит он, кладя свою огромную ладонь на плечо лидера.

Главный орк бросает на него тяжелый взгляд. Между ними происходит безмолвный диалог, полный напряжения. Затем лидер кивает, и они вместе отходят на десять шагов в сторону.

Я остаюсь под бдительным взглядом орка со шрамом, который неотрывно наблюдает за мной. Будто бы я смогла решиться на побег…

Толпа не расходится, все следят за происходящим. Словно в деревню заехали кочующие актеры.

О чем говорят те орки? Я не слышу слов, лишь низкий, гортанный рокот их голосов.

Наконец, они возвращаются. Лицо лидера все так же непроницаемо, как камень. Он снова смотрит на меня сверху вниз.

— Ты можешь сходить домой. — говорит он тоном, не терпящим возражений. — Мы пойдем с тобой.

Мое сердце ухает вниз. Одно дело — получить отсрочку, и совсем другое — провести эти последние минуты под их надзором. Но спорить — безумие.

Я молча киваю и, не глядя на односельчан, разворачиваюсь и иду в сторону своего дома.

Я не оборачиваюсь, но чувствую их. Три пары тяжелых сапог ступают позади меня, и их шаги — как удары похоронного молота.

Люди на моем пути шарахаются в стороны, прижимаются к стенам домов, провожая меня взглядами, полными жалости и страха.

Я чувствую себя прокаженной.

Пленницей, которую ведут на казнь ее собственные тюремщики.

Вот и моя хижина. Маленькая, неказистая, с кривоватым дымоходом и пучком сушильной мяты над дверью. Моя крепость. Мое единственное убежище.

Я толкаю дверь и вхожу внутрь, вдыхая знакомый, родной запах остывающего теста, трав и древесного дыма.

И этот запах тут же исчезает, вытесненный запахом металла, кожи и озона, когда орки входят за мной.

Все трое.

Мой дом мгновенно перестает быть моим.

Он становится до смешного, до абсурдного маленьким. Оркам приходится пригнуть головы, чтобы войти, и они едва могут развернуться, не задев стены своими широченными плечами.

Эти чудовища заполняют собой все пространство. Блокируют свет из единственного окна. Комната, которая всегда казалась мне просторной ровно настолько, чтобы хватало для жизни, превращается в тесную клетку.

Мой взгляд скользит по знакомым вещам. Вот моя узкая кровать, застеленная лоскутным одеялом. Вот маленький стол и единственный стул. А вот — сердце моего дома, моя гордость и мой хлеб — огромная печь, которая занимает почти половину всего пространства.

Печь всегда была центром моего мира. Источником тепла и жизни, а теперь я должна ее оставить.

Орки ничего не говорят. Ничего не трогают.

Ждут.

А я не могу сдвинуться с места, не зная, что можно взять с собой в ту жизнь, которой я не могу себе даже представить.

Да и много ли мне осталось… этой жизни.

Я перевожу на орков быстрый взгляд.

Они уверены в своей силе. Нужно лишь усыпить бдительность.

И тогда, может, я сбегу.