Непризнанный рикс

Глава 12. Поверженный идол, новый идол

Едва Хродир удалился, Востен обратился к Ремулу:

— Спасибо тебе, ферран, за вовремя пришедшую мысль, — сказал колдун, — что касается существа твоего вопроса, то, как я вижу, ты плохо представляешь себе сущность таветов, хоть Хродир и зовет тебя таветом. Давай-ка я кое-что тебе объясню, — последние две фразы Востен сказал по-мирийски, что Ремула уже не удивило — похоже, мудрец действительно много где побывал и много чему обучился, дожив до глубоких седин.

Ремул приготовился слушать, сложив руки на груди.

— Я даже больше скажу, — продолжил Востен, — не сущность таветов, а сущность варваров. Не удивляйся, я сам не отношу себя к той категории, которую ты привык обозначать этим словом, несмотря на мое происхождение. Варвары — это общее название кулхенов, таветов и роданов, но ты-то вкладываешь в это понятие иной смысл. Ты считаешь, что варвары — это те, кто ниже ферранов и мирийцев по уровню развития культуры. Не могу сказать, что ты ошибаешься, но могу точно сказать, что ты не понимаешь сути их верований. Ты, наверное, считаешь, что они поклоняются Богам примерно так, как это делаете вы с мирийцами?

— Ну да, — пожал плечами Ремул, — я понимаю, что они делают это по-своему — приносят другие жертвы, например, но всё же и мы, и они поклоняемся одним и тем же Богам, только называем их по-разному.

— Я поражен твоими суждениями, Ремул, — покачал головой мудрец, — прожить среди таветов три года — и ни разу не слышать выражение «Боги и Предки»?

— Я постоянно слышу это от таветов, — сказал Ремул, — но это не сильно отличается от наших, ферранских, представлений. Мы тоже верим, что предки смотрят за нами из мира мертвых…

— А таветы и остальные варвары считают иначе, — перебил Востен, — они вообще не отделяют себя от своих Предков. Они только недавно — и то, не все — перешли от родов к племенам. Для варваров Предки — это часть жизни, а не просто объект поклонения, как для вас и мирийцев. Таветы вообще не поступают иначе, чем так, как поступали Предки.

— Я это заметил по Хродиру, но…

— Не перебивай, — продолжил колдун, — Боги у вас с ними действительно одинаковы — но лишь потому, что Боги существуют независимо от наших о Них суждений, и Их не изменить — можно только придумать Им иное имя или наделить новыми функциями. Ты никак не повлияешь на Солнце — оно будет существовать независимо от того, что ты о Нем думаешь. Ты никак не повлияешь на Океан — он существовал задолго до твоего рождения, как и рождения всех смертных, и будет существовать и после ухода всех смертных. А вот с Предками ситуация иная. Боги, как ты, вероятно, заметил — это природные силы. Исключение — Сегвар, Дарующий Победу. Он заведует делами человеческими. Но победа для таветов, как ты, вероятно, уже понял — вопрос не столько умения полководца, сколько его удачи, то есть стихии, то есть Богов. А Предки — это не про природу и стихии, а про дела самих людей, ведь Предки — это тоже люди. Я так предполагаю, хоть это и святотатство с таветской точки зрения, но Сегвар когда-то имел реального прототипа — удачливого рикса.

— То есть, — сказал Ремул, — таветские Боги отвечают за природные, стихийные явления, а предки — за деятельность людей?

— В целом так, — ответил Востен, — извини, если это тебя обидит, но у вас, ферранов, то же самое — только некоторых Предков, в таветском их понимании, вы обожествили, то есть сделали Богами. Разве вы не считаете Богом Аркепула-врачевателя?

— Так Он и есть… — пожал плечами Ремул, — жертвы Ему всегда приносят результат…

— Но ведь Аркепул родился и жил, как смертный, — сказал колдун, — да, он был выдающимся врачевателем. Да, исцелял считающееся неизлечимым. Да, умер при крайне загадочных обстоятельствах…

— Не умер, — поправил Ремул, — покинул нас, но не умер. Боги бессмертны.

— Согласен, — кивнул Востен, — наследие Аркепула — его труды, ученики его школы — успешно существуют до сих пор, и, более того, вся ваша ферранская медицина — это так или иначе его наследие. В этом смысле Аркепул бессмертен, и, более того, является силой, определяющей вопросы жизни и смерти больных, которых исцеляет врач — а следовательно, Богом. Однако различие между вами и таветами заключается в том, что у таветов Аркепул был бы не Богом, а Предком. А теперь мы подходим к сути того, что я хочу тебе втолковать. Ты знаешь, кто такие роданы?

— Конечно! — сказал центурион.

— А ты знаешь, отчего они называются именно так?

— Не задумывался, — Ремул развел руками, — есть кулхены — они так называются от их мифического первопредка Кулха, есть таветы — они так называются от слова «таво» — правда или порядок, а вот про роданов не знаю.

— Роданы, — Востен огладил бороду, — называются так из-за своих религиозных представлений. Свое главное божество они называют «Род». Заметь, это — не имя, а Род — не Бог в том смысле, какой вкладывают в этот термин таветы или даже ферраны. Род — ты заметил созвучие с общеварварским понятием «род»? — это скорее… некая первопричина всего сущего.

— В смысле — «всего сущего»? — удивился Ремул.

— Всего сущего, — подтвердил Востен, — главная задача Рода — это не править чем-то и не предопределять что-то, а быть причиной чего-то. В другой трактовке — быть силой, позволяющей чему-то куда-то двигаться.

— Не понимаю, — мотнул головой ферран.

— Род — это то, благодаря чему возникают все явления, — пояснил колдун, — Род — это что-то вроде универсальной жизненной силы, что-то вроде того, что позволяет, извини за тавтологию, порождать нечто новое.

— Бог плодородия? — поднял брови Ремул.

— Не совсем, хотя близко, — сказал Востен, — плодородие — это лишь узкая часть функций Рода, хотя и наиболее понятная. Плодородие — это понятие, относящееся не ко всем вещам, а лишь к живым: людям, животным, растениям. А влияние Рода охватывает все имеющиеся в Ойкумене предметы, включая неживые.

— Так они же не родятся, раз неживые, — возразил Ремул, — разве может родиться камень, например?

— А разве любой камень был создан изначально таким, каким ты его видишь сейчас? — усмехнулся Востен, — камень меняется. Возьми камень, ударь по нему молотом — будет два камня поменьше.

— А причем тут Род? — удивился Ремул, — это я и молот создали из камня две половины.

— А конечную форму этих половин определил, естественно, ты и молот, да? — саркастически спросил колдун, — молот в данном случае — твое орудие, а ты — орудие Рода; форма же расколотых камней также определяется волей Рода. Понял?

— Понял, — кивнул ферран, — роданский Род — универсальный Бог Всего. И как такое может быть? Как он следит за всем сразу? Как терпит волю людей? И что — у роданов других Богов нет?

— Есть, конечно, — сказал мудрец, — роданы говорят, что Род породил и Богов — тех, кто непосредственно отвечают за конкретные вещи и явления; сам же Род если и правит, то опосредованно. Я же говорю — Род — это не личность, Род — это явление или, если угодно, закон. Если следовать роданской доктрине, то убери Рода из мироздания — и мироздание сразу рухнет, ибо исчезнет любое движение.

— Ладно, я понял про роданов и их… странную религию, — подытожил Ремул, — но вернемся к сути вопроса. О том, как сарпески воспринимают себя сарпесками.

— Роданы и таветы, — сказал Востен, — когда-то были единым народом. Поэтому многие их представления о мире одинаковы — осознанно или неосознанно. У роданов слова «Род» в смысле верховного божества и «род» в смысле большой семьи, группы родичей — это одно и то же слово. Роданы считают, что раз Род — это главное божество, то и род как большая семья, будучи его отражением среди людей, тоже священен.

— То есть сам по себе род у роданов… — начал догадываться Ремул, — может быть объектом поклонения?

— И не только у роданов, — поддержал догадку феррана мудрец, — у таветов тоже, но немного по-другому. Таветы поклоняются конкретной вещи, символу, образу божества — тому, чему можно принести жертву. Заметь, они правильно определили суть того, каким образом божества могут нас услышать — через жертву.

— И этим символом, — продолжил Ремул, — у таветов, а в частности — у сарпесков, выступает изваяние родового первопредка?

— Да! — воскликнул Востен, — вот эта статуя, — колдун показал на золотобородого идола, — это и есть сакральный объект, символизирующий, если так можно выразиться, «сарпесковость». В глазах сарпесков это то, что и делает их не просто людьми и не просто таветами, а именно сарпесками.

— И если лишить их этого…

— То они как бы перестанут воспринимать себя сарпесками, — продолжил за собеседника мудрец, — они сочтут, что «сарпесковость» повержена и мертва. Понял теперь?

Ремул покачал головой.

— Ты действительно мудр, о Востен, — сказал он, — я не думал, что среди варваров могут быть такие, как ты.

— Что ж, — улыбнулся колдун, — тебя ждет еще много сюрпризов в этих лесах, молодой ферран. То, что я тебе сейчас рассказал — абсолютно очевидно любому тавету. Я думаю, роданам и кулхенам это тоже не кажется ничем необычным. А для тебя это — открытие. Так что, повторюсь, много открытий ждет тебя под сенью этих деревьев, Квент Ремул Ареог.

Тем же вечером Хродир послал гонца к Хелене с указанием привезти пленных, но не прямой дорогой в Сарпусхусен, а через деревню сарпеска Ротхара, который, похоже, не дождавшись прихода Курстова отряда, сидел в этой самой деревне тише воды — его охотники за прошедшие с битвы у реки несколько дней не были замечены во владениях Хадмира. По приказу Хродира, пленных требовалось доставить к селению Ротхара через три дня после прихода гонца.

Когда Хелена пригнала пленных в указанное место, ее там встретил улыбающийся Хродир, довольный Востен и труп Ротхара, повешенного на собственных воротах. Даже Ремул в этот раз, вопреки обыкновению, не поджимал привередливо губы и ничего не говорил о «ненужных жертвах» — похоже, он понимал, что речи Ротхара перед Хродиром можно искупить только кровью; дело было не в следовании кровавым таветским обычаям, а в авторитете Хродира как рикса.

Пленных Хелена разместила для дороги с комфортом — чтоб те не утруждали себя пешим маршем по снегу, риксова сестра навалила их на караван грузовых саней, не только связав дружинникам сарпесков руки и ноги, но и пригуртовав их к саням веревками. Для пущего веселья утром перед дорогой пленников напоили до отказа квасом — единственным, наверное, продуктом, которого в селении Хадмира было с избытком — и теперь связанным пленным приходилось либо терпеть из последних сил, либо запах от кучи связанных тел на санях становился совсем уж неприятным. Хродир шутку оценил и долго не просто смеялся, а ржал, едва держась на ногах и напоказ нюхая воздух; дружинники рикса полностью разделяли его веселье, хваля Хелену за изобретательность.

По совету Ремула Хродир, вопреки первоначальным планам, не стал сжигать Ротхарову деревню, а подарил ее Хадмиру. Подарил, громко объявив об этом перед своим войском и пленными сарпесками, испытавшими при этом гораздо больший позор, нежели от шутки Хелены. Хадмир было опешил от такого невиданного — и не принятого среди таветов — дара, но очень скоро отправился пересчитывать приобретенное хозяйство; запасов еды там оказалось более чем достаточно для того, чтобы компенсировать всё, съеденное Хродировыми людьми из кладовых самого Хадмира.

По прибытии Хродирова воинства — вернее, полусотни дружинников, которых рикс взял для похода на Ротхара — в Сарпесхусен, Хродир не стал надолго откладывать задуманное дело.

Стояла оттепель. Низкие свинцовые тучи застыли над всем Таветским лесом, время от времени выпуская не то снежный дождь, не то мокрый снег, не то морось, подобающую более концу осени, нежели почти середине зимы. Земля размокла, грязные лужи чередовались со снегом, даже в пасмурную погоду поблёскивающим наледеневшим настом.

Пленников поставили на колени широким полукругом. За пленниками толпились жители Сарпесхусена, а за ними стояли дружинники Хродира с обнаженными мечами и ополченцы из Хродировых людей с копьями наготове.

Хродир, вставший со своей секирой у входа в Священную Рощу, громко предупредил всех — если кто из сарпесков не будет смотреть на то, что сейчас произойдет, то он, Хродир, лично принесет такого «слепца» в жертву Сегвару, благо, изваяние Подателя Победы — вот оно, в этой же роще.

Секира Хродира была даже не таветской, а мирийской работы, причем очень древней — вероятно, это было вообще одно из первых изделий, выкованных мирийцами из железа, а не отлитых из бронзы. Эту секиру в свое время предки вопернов привезли из набега на какую-то давно сгинувшую северную колонию мирийцев, и Хродир весьма дорожил таким древним, и, несомненно, испившим много крови оружием. Будучи еще мальчиком, Хродир любил разглядывать эту секиру и придумывать истории про битвы, где могло прославиться это оружие — не подозревая, что реальность гораздо кровавее любой его фантазии: конкретно эта секира была ритуальным храмовым оружием, и пить кровь — пусть и жертвенную — ей приходилось чаще, нежели любому боевому ее сородичу.

После предупреждения, сделанного риксом, сарпески молчали, глядя на свою Рощу и чужака, идущего в нее с секирой на плече.

Хродир подошел к изваянию предка сарпесков, размахнулся секирой — и дерево застонало от умелого удара. Рикс рубанул еще и еще — дерево стонало громче, почти человеческим голосом. По рядам сапрпесков эхом прокатился такой же стон, где смешались горе и бессильная злоба. Видя, как гибнет олицетворение их народа, многие сарпески, даже закаленные в боях дружинники, не могли сдержать слёз, а некоторые выли в голос. Хродир ударил снова — один из сапфиров, вставленных в глаз изваяния, вылетел в снег; новый удар — и идол покосился набок; еще удар — и золотой лист, покрывавший бороду Предка, со звоном слетел под ноги рикса. Хродир скинул герулку, оставшись в блузе на голое тело — и его мышцы, напряженные от работы тяжелой секирой, сейчас хорошо прорисовывались под мокрой от пота тканью.

Еще один удар — и дерево, затрещав, сильно накренилось вбок. Рикс положил секиру на плечо, подошел к идолу и что было сил пнул его ногой — обычно таким ударом отбрасывают наземь воина, закрывшегося щитом. Издав страшный треск, смешавшийся с невесть откуда взявшимся стоном, изваяние рухнуло в снег. Хродир поставил на поверженного идола секиру — рукоятью вверх, а затем наступил на него и гордо подбоченился.

Скрип зубов сарпесков можно было не только услышать, но и, казалось, почувствовать.

— Нет больше сарпесков! — выкрикнул Хродир, и его голос, усиленный магией стоящего неподалеку Востена, громовым раскатом разнесся над селением, — я, рикс Хродир, сделал так!

Естественно, и речь, и позы Хродира были тщательно продуманы и отрепетированы накануне ночью. Ремул помнил недавний урок в исполнении Фламмула: чем пафоснее и напыщеннее, тем доходчивей для варваров.

— Вы все, — сказал Хродир, медленно обводя слушающих его сарпесков широким жестом с покровительственно опущенной ладонью, — ваша судьба теперь в моих руках. Я могу сейчас принести вас всех в жертву Сегвару — Боги не спросят за это с меня, ведь вы все — никто!

С этими словами рикс вынул из ножен меч и вонзил его вертикально в пень, оставшийся от срубленного идола. Мечом этим, подаренным когда-то ферранскими гостями, Хродир гордился по праву: сталь его была великолепна, и клинок, легко вошедши в дерево на целую ладонь, упруго завибрировал, пару мгновений издавая тихий низкий гул.

Повисла тишина.

— Теперь, — сказал Хродир, — это ваша святыня! Мечу Хродира теперь вы будете приносить жертвы, его вы будете почитать! Тот, для кого я — рикс, будет жить! Судьба того, кто будет думать, что остался сарпеском — пасть так же, как пал ваш Предок! А чтобы никто из вас не сомневался в моих словах…

Хродир чуть склонился перед своим мечом, крепко взялся ладонью за лезвие и провел рукой вниз — коротким, решительным движением. Алая струйка потекла по клинку вниз.

— Я, Хродир Хельвиксон, мечом своим и кровью своей клянусь, что принесшие мне как своему риксу клятву будут жить, и поведу я их, как рикс, к новой славе! Те же, кто откажется — умрут здесь, и кровь моя залогом будет словам моим!

В толпе раздались тяжелые вздохи. Слышался женский и детский плач, заставляющий дружинников сарпесков ниже наклонять головы.

— Я добрый рикс! — продолжал Хродир, — для тех, кому я рикс, разумеется. Так что пусть те из вас, кому я рикс — по одному подойдут к моему мечу и присягнут ему своей кровью!

Присяга кровью считалась среди таветов абсолютно нерушимой. Предания рассказывали о людях, посмевших нарушить эту клятву, и вскоре после этого умерших страшной смертью. Проверять эти предания никто из таветов собственным примером не спешил.

Несколько мгновений стояла мертвая тишина — лишь в недалеком лесу громко прокричал ворон, да слышались сдерживаемые вздохи стоявших на коленях сарпесков и звон кольчуг Хродировых дружинников.

Первым с глубоким вздохом поднялся на ноги и медленно пошел к Хродиру сарпеский пленный дружинник средних лет — светлобородый, высокий, со шрамом через правую сторону лба.

— Перережь мои веревки, — сказал он Хродиру, — и я принесу тебе клятву.

Рядом с риксом немедленно появилось двое его дружинников — один перерезал ножом веревки, связывающие руки пленного, другой наставил на сарпеска копье, готовый в случае лишнего движения со стороны чужака немедленно пронзить его.

Сарпеск встал на одно колено перед мечом Хродира, торчавшим вертикально из пня. Он с силой сжал рукой его лезвие — остро отточенная кромка разрезала кожу, и кровь сарпеска потекла по клинку вниз.

— Я присягаю тебе, рикс Хродир, — сказал воин, — я — Торстан сын Гудво, дружинник из сарпесков, и я кляусь служить тебе, как своему риксу, и да будет залогом в том моя кровь и слова мои, сказанные в Священной Роще перед Богами, Предками, людьми и тобой, рикс Хродир.

— Встань, Торстан сын Гудво, — сказал Хродир, — ты первым поступил по Правде, и я, как добрый и мудрый рикс, делаю тебя за это… десятником старшей дружины. Встань по правую руку от меня.

Увидев этот пример, и остальные дружинники стали со вздохом подниматься на ноги и выстраиваться цепочкой — дабы подойти и принести клятву Хродиру. Пень, оставшийся от Предка Сарпесков, очень скоро был весь залит кровью; кровавым же сделался и снег вокруг — подошвы сапога Хродира стояли в бурой луже. Росла и горка срезанных с пленных веревок, до этого стягивавших тем руки. Вскоре все, кто хотел, принесли клятву — таких оказалось среди пленных большинство, чуть менее двух сотен.

Лишь пару десятков человек так и продолжали стоять на коленях, не выказывая желания присягнуть новому риксу.

— В чем дело? — удивленно обратился к ним Хродир, — посмотрите — ваши соплеменники и соратники дали мне клятву, и теперь я поведу их к новым победам. А вы, сидящие на земле? Почему вы не хотите присоединиться к нам?

Хродир сделал несколько шагов в сторону пленников. Один из них — ближайший к риксу — встал на ноги, распрямившись во весь рост.

— Я — Ульдер сын Харога, — сказал он, — и я — сарпеск. Не то, что эти, — воин презрительно глянул на давших новую присягу. И я не могу присягнуть тому, кто вообще неизвестно кто. Ты сын Вопернарикса, это да, но ты не воперн и не Вопернарикс. Ты изгнанник. Ты подобен ублюдку. Ты рикс без земли. Твои воины украдены тобой у твоего младшего брата. Твой колдун своими чарами идет против Богов и Предков. Тот, кого ты называешь кровным братом — малохольный южный щенок и не тавет. Твоя сестра — не воин, но позволяет себе унижать воинов. Раз Сегвар допустил то, что сарпесков больше нет, то и меня быть не должно. Я не присягну тебе. Я отправлюсь к Сегвару и спрошу у него, почему он поступил несправедливо.

Хродир подошел к говорящему.

— Ты упрекаешь меня в том, — сказал он, — что я пошел против Богов и Предков. А сам ты хочешь упрекнуть не кого-нибудь, а самого Сегвара, Подателя Победы, величайшего из Богов — упрекнуть Его в том, что показалось тебе, смертному, несправедливым? Тебе ли, от кого несёт несвежей мочой, выдвигать обвинение Богу? Тебе ли обсуждать Его решение, абсолютно ясно данное нам в виде того, что случилось? Не пойдешь ты к Сегвару. Я оскорблю Подателя Победы, если принесу Ему в жертву такое. Не от меча ты умрешь, уйдешь к Предкам иным путем.

Хродир обернулся к своим дружинникам.

— Этого — сжечь, — приказал рикс, — раз он сказал, что сарпески мертвы, а он сам — сарпеск, значит, устроим ему погребальный костер. Поверженного идола — туда же. Пусть это будет наградой за смелость Ульдеру сыну Харога.

Ульдер сплюнул под ноги Хродиру.

— Ну ты и урод, — сказал он, — однако, за то, что я сгорю вместе с Предком — благодарю тебя.

— Рад, что тебе угодил, — криво усмехнулся Хродир, — и вообще, любой, кто остался на коленях, — рикс возвысил голос, — может по своему желанию составить компанию Ульдеру сыну Харога. Есть желающие на костер?

Пленные угрюмо молчали.

— Есть те, кто недоволен Сегваром и его решениями? — спросил Хродир, — есть те, кто хочет высказать свое мнение в лицо Подателя Победы?

Тишина.

— Тогда остальных пленных — в жертву Сегвару, — махнул рукой рикс, — что касается не дружинников, то с них я клятвы не требую. Кто хочет — может дать ее, и я вам обещаю, что судьба их будет более удачной, чем у не давших.

Среди бывших сарпесков началось движение, и тонкая — пока еще тонкая — вереница из желающих поклясться стала выстраиваться к сотворенному Хродиром алтарю.