Непризнанный рикс

Эпилог

Ночь — великая птица Нахта, вечно летящая с востока вслед за Солнцем — накрыла своими широкими мягкими крыльями все земли от восточных границ Хаттушаты до Западного Океана, омывающего Кулхенику. Сейчас ночь была особенной — ночью Новолуния; яйцо, снесенное Нахтой полмесяца назад, породило новую, сегодняшнюю Нахту, которая через полмесяца снова снесет круглое серебрянное яйцо, чтобы продолжить свое вечное перерождение. У новорожденной птицы-ночи пока не было яйца, но уже были тысячи глаз — холодно блестящих, раскиданных по всему оперению. Лишь эти глаза — звёзды — освещали сейчас спящую землю под собой.

Но не все спали под звёздами.

Не спали ночные хищники, рыщущие в поиске добычи по лесам, полям и небу. Не спали их жертвы, ища себе корм тогда, когда страшные дневные хищники их не видят.

В своем Золотом Дворце, раскинувшемся на четверть огромной Хат-Марегды, не спит сардар Артазамад Второй, Артазамад Великий, Могучий Бык Гор, Свирепый Тигр Долин, Волк Степи и Лев Пустыни, Владыка Моря и Суши и прочее, прочее, прочее. Возлежа на шелковых подушках, любуется он танцем жриц — тем танцем, что должен созерцать перед визитом в гарем, дабы ниспослала Богиня ему благословение свое, и дабы появился на свет новый дахсар — сын сардара, которому достанется либо вся Хаттушата, либо одна из многочисленных сатрапий, либо командование над одним из сарбашададов — корпусов тяжелой конной гвардии, где могут служить только выходцы из знати. Следующий родившийся дахсар должен стать четвертым — три сына Артазамада уже получили дворцовые должности, хоть и старшему из них едва исполнилось двенадцать. Естественно, по-настоящему их обязанности исполняли визири — но это лишь до совершеннолетия дахсаров; служить Хаттушате даже царским детям пристало уже с рождения. Не только хаттуши служат сардару, подобно рабам — но и сам сардар всего лишь раб Хаттушаты. Ярко освещен зал сардара сотнями факелов, громко звучат переливы струн, звон цимбал и бой барабанов, и вторит им перезвон браслетов на руках нагих храмовых танцовщиц, что изгибаются в такт музыке, даря усладу глазам и силу чреслам сардара.

Много западнее, в Ферре, на мраморном балконе своего дворца стоит, наслаждаясь вечерним ветерком с моря, молодой император Августул, владыка мира от Лимеса до Южного Океана, Первый Принцепс и Первый Консул, командующий двадцатью легионами, Первый Оратор Сената, потомок самого Юпи Омнипатера и отец народа Ферры, и прочее, прочее, прочее. Августул наслаждался открывающимся перед ним видом. Балкон представляет собой, на самом деле, большую площадку-галерею с рядами колонн, поддерживающих крышу, и открыт на все стороны, кроме северной, которой упирался в дворцовую стену. Сейчас Августул смотрит на запад, на догорающую на самом горизонте тонкую оранжевую полоску, на глазах становящуюся тусклой фиолетово-лиловой. Прямо у ног Августула раскинулась ночная Ферра — сотни храмов, тысячи огней, миллион жителей, сосредоточие мудрости, богатства и культуры мира. Из дверей, соединяющих балкон с верхним залом дворца, доносится музыка — пятеро кифаредов играют в лад, и струнная мелодия своей красотой услаждает слух императора не меньше, чем вид его владений ласкает его взор.

Много севернее, в лесах Таветики, в Марегенбурге, не спит рикс Хродир Две Секиры, сарпескарикс и рафарикс, покоритель марегов. Он лежит на своем ложе, положив руку на спину сладко сопящей во сне Фертейи, и немигающим взором глядит на доски потолка своих покоев. Тяжкие мысли не дают покоя славному риксу: слишком дорого обошлись ему последние победы, слишком много воинов пало, слишком слаба дружина, пусть даже и состоящая из воинов трех племен. Да, с ним верный друг Ремул — но за Ремулом нет никакой силы, кроме полководческого дара. Да, с ним помощь Востена — но не понимает Хродир, чего хочет сам Востен, какую цену может запросить за помощь. Да, вокруг стены Марегенбурга — но что будет, когда рикс уедет назад, в Сарпесхусен, уведя дружину с собой? Чем защитить единственный город в его землях? Не спит Хродир, тяжко думает, и ранние морщины прочерчивают его лоб, а голова раскалывается от боли. Где-то внизу, в зале, где еще час назад пировали, перебирает струны таветской лиры нетрезвый аэд. Перебирает умело — мелодия весьма неплоха и даже стройна, и эти звуки хоть как-то успокаивают Хродира, открывая врата в мир снов.

Много восточней, за грохочащим меж своих скалистых берегов Тараром, посреди Великой Степи, не спит молодая саресса Тааша из рода Самина, повелительница амасов, хозяйка травяных просторов, владычица бесчисленных табунов, грозная синеокая воительница. Тааша, обнаженная, не считая узких штанов для верховой езды, сидит на своем ложе в походном шатре — огромном, не уступающем залам иных владык. Глаза ее пытаются сомкнуться, отправив девушку в сон — но Тааша сопротивляется сну, как только может. Она знает, что ей приснится. Как и в прошлое, и в позапрошлое, и другие новолуния уже года три, снова та же охота. Снова Тааша будет гнаться за волчицей — крупной, сильной — и снова не сможет поразить ее ни стрелой, ни дротиком. Снова без толку опустеет ее колчан, снова закончатся дротики — ни один снаряд не пронзит шкуру зверя. Снова будет обидно и досадно. А ведь волчица эта унесет что-то, что Тааше дорого… Что — непонятно, но что-то ценное. Унесет, украдет, заберет в свое волчье царство, уйдет из степи, лишь хвостом махнет дразняще. Нет, не нужен такой сон, не хочет Тааша засыпать. Рядом с Таашей сидит Хашека, верная младшая подруга и ученица, дочь старшей сестры, погибшей в походе пять лет назад. Хашека перебирает струны длинного, изящного ситара — играет бодрящую мелодию, помогая подруге оставаться в мире яви. Быстро пляшут тонкие пальцы Хашеки по струнам, и Тааша улыбается, кивая в такт музыке. Хашека, всё же, умничка — девятнадцать лет всего девчонке, а уже двух мужей в походах добыла, прошлым летом да этой весной. Не понесла ни от одного — да и ладно, то дело наживное, зато продала обоих с прибытком: шавонского мужа, сына какого-то мелкого вождя, выменяла на отличный меч у роданов, роданского мужа, настоящего богатыря — на горсть крупных самоцветов у шавонов; ходит слух, что потом роданы и шавоны этих двоих друг на друга обменяли. Молодец, девчонка — придет время, сможет и у самой Тааши из рук узду амасов принять, коли надо будет. Главное, не давать ей зарываться — а то еще подвинет родную тетку раньше, чем самой Тааше Великая Богиня времени отмерила. Сейчас Тааше тридцать, и прожить она намерена как минимум еще столько же…

Много северней, у самых истоков Тарара, там, где он еще не гремит, а лишь журчит, стекая сотней ручьев со Скалистого Хребта, сидят в подгорных тоннелях до зубов вооруженные люди. Сидят и трясутся. Вокруг звучит струнный перебор — не просто звучит, а грохочет и ревет; страшная, гремящая музыка идёт будто отовсюду, и никакие стены ей не помеха. Откуда идёт эта музыка — никому не ведомо, но от нее трясутся древние тоннели, пускаясь в страшный, грозящий обвалом, пляс. Грохочет и ревет и сверху — это сходят ледниковые лавины, не в силах удержаться на скалистых склонах. Сама музыка прекрасна — в ней сплетается сразу несколько мелодий, создавая чарующие сочетания; кажется, музыку играют в лад на многочисленных арфах, или же арфа всего одна, но исполинского размера. Но эта красота губительна. Музыка титанов, как бы красиво и изящно она ни была сложена, вовсе не создана для услаждения слуха смертных. Совсем для других ушей она, если у Богов и титанов вообще есть уши… Хорошо хоть, что музыка эта раздается только в новолуние, а остальной месяц тут царит тишина, как и положено в подгорных тоннелях.

А много-много южнее, за роданскими лесами, за амасскими степями и хаттушскими горами, за мирийским берегом, за широкой водной гладью величаво поднимается из океана остров Алам. Он действительно поднимается — это древний, давно потухший вулкан, выросший от океанского дна до самого неба. Вершину вулкана, коронованную огромной чашей кальдеры, покрывают вечные снега, блестящие даже сейчас, под звёздным светом; но у подножья его, омываемого океаном, царит вечное тропическое тепло. И там, у подножья, раскинулся белый, как снеговая шапка, город — Аламад.

Сердце Аламада — это вовсе не дворец правителя. Нет у Магрона-ар-Рошахана, царя Аламада, Шар-ут-Аламади, своего дворца. Да и титулом царя он не гордится — что ему, мудрейшему из мудрых, власть над островом и его жителями? Куда важнее для Магрона иной его титул — Глава Ученого Совета Аламадской Академии, Великий Ректор, Хранитель Главной Печати, Первый Академик. Покои Магрона — не зал во дворце, а скромная комната, уступающая размерами его рабочему кабинету; подняты эти покои высоко над городом, над зданиями Академии, под крышу огромной башни — настолько высокой, что из окна кабинета Магрона видно форму кальдеры Алама. Далеко не молод Магрон, и нелегко было бы ему подниматься и спускаться по лестницам внутри башни… если бы не та сила и те знания, какими обладает Академия.

Высшая из доступной смертным магия. Секреты Богов и Титанов. Умения, намного опережающие уровень и ферранской Коллегии Жрецов, и хаттушского Храма Амешты.

Не спит Магрон. Стоит у окна, смотрит на отблески звездного света на ледяных зубцах кальдерской короны. Знает ученый царь главный секрет Аламада — вон там, под этой короной, на глубине ниже уровня моря, лежит источник всей магической силы не только Аламада, но и, возможно, всей известной Ойкумены. Неизвестно, уникален ли этот источник, или же есть и иные — но найден и доступен только этот, аламский. И с этим источником происходит… беда. Пока беда малая, но никто не скажет, не будет ли она разрастаться.

Потеря стабильности. Эта простая фраза не скажет ничего даже большинству жителей Аламада, но до параноидальной дрожи, до колик, до ступора пугает Ученый Совет. Старые, веками проверенные заклинания и формулы теряют действенность и выдают побочные эффекты. Ориентированные на Источник пространственные сигиллы начинают работать не так, как задумано. Уже были отмечены случаи самопроизвольных актов магии, не контролируемых заклинателем — и это, несомненно, самое опасное из всего происходящего.

В углу кабинета ректора стоит гордость Академии — чувствительный прибор резонансной фиксации колебаний магического поля. Артефакт этот похож на арфу — у него тоже есть рама и струны; струны эти движутся незримыми ветрами магического эфира, исходящими от Источника, и звучит в кабинете Магрона чудесная музыка сфер, музыка самих Богов, музыка дыхания Источника магии. Ритм ее всегда одинаков, и ни разу со времен создания артефакта не проявилось в нем ни единого изменения. Магрон участвовал и в создании, и в настройке чудесной арфы, и считал ее одним из своих крупных научных успехов. Между собой члены Совета именно так артефакт и называли — Арфа Магрона, а сам ректор именует свое детище Арфой-резонатором.

Спокойна музыка сфер. Спокоен ритм сердца магии мира. Спокоен и Магрон: если нет изменений в ритме, значит, потеря стабильности Источника — проблема временная. Слишком невелика история наблюдений за Источником, чтобы делать скоропалительный вывод относительно катастрофы. Может, такая нестабильность — это просто флуктуативное явление. Может, периодически случается с Источником… разное, природа чего пока не изучена. Может, сведения, принесенные сотником Сарханом, просто неправильно интерпретированы. Что там говорить — даже суть самого Источника до конца не ясна, несмотря на то, что нашли его почти тысячу лет назад, а активно пользуются его силой лет семьсот, не меньше.

Проходит Магрон к своей кровати, снимает, наконец, халат и готовится лечь. Сегодня ему хочется именно спать, и звать в свои покои симпатичную молодую выпускницу, греющую ему и постель, и старые кости, он не будет. Накрывается Магрон одеялом…

Ритм сменился.

Не обладай ректор тонким музыкальным слухом — он бы этого даже не понял. Осознание пришло не сразу: попробуй заметь, что в мелодии появилось всего лишь лишнее мгновение паузы! Магрон решил было, что ему показалось, но привитая десятилетиями ответственность за судьбу Аламада не дала ему просто махнуть рукой и окончательно залезть под теплое одеяло.

Ректор прислушался. Восстановил в памяти мелодию, какой она была от самого создания Арфы. Снова прислушался, одновременно воспроизводя мелодию в сознании.

Разница была. Всего лишь на долю мгновения отставал теперь один отрывок от другого, и мотив изменился не сильно, но для слуха ректора — заметно.

Магрон нахмурился, сел на постели, потянулся к халату…

За окном раздался низкий короткий гул. Будто ударили в огромный барабан. Магрон подбежал к окну, посмотрел наружу. Внизу, где раскинулся спящий город, зажигались огни — сотни, тысячи — гул разбудил жителей. Но самый яркий свет шел не снизу.

Бледно-голубым светом опалисцировала кальдера. Свет этот сиял лишь несколько мгновений — ректор не застал саму вспышку и видел лишь, как он угасает.

А потом гул раздался со всех сторон сразу. Не такой громкий и мощный, как в первый раз, он тоже будто угасал… Или отдалялся. Как гул грозовой тучи, уносимой вдаль ветром. Магрон вдруг понял, что гул этот исходит из вод океана.

Желание лечь в постель исчезло окончательно. Магрон стремительно подошел к медному раструбу, венчающему уходящую в пол трубу, нажал на рычаг, открывая звуковой канал.

— Сбор в зале Совета через полчаса, — произнес он, — быть всем членам Совета, главам городских секторов, командующим армией и флотом, командиру дворцовой гвардии и начальнику городской стражи. И главе службы глашатаев…

— Принял, исполняю, — донесся из раструба голос дежурного секретаря, и уже через минуту Магрон увидел из окна, как из здания Академии выезжают гонцы — оповещать вызванных на Совет.

В Хат-Марегде на своем мягком ложе недовольно свёл брови сардар Артазамад. Что-то изменилось в музыке, что-то совсем незаметное, но важное — и между звучанием инструментов и движениями танцовщиц возник неприятный диссонанс. Барабаны и цимбалы не сменили ритм, и танец по-прежнему следовал им — но вот струны отчего-то сбились. Исполняемая музыкантами мелодия будто задержалась на миг; вместо двух нот музыканты сыграли паузу, а затем продолжили с момента перед задержкой. Теперь струнная мелодия запаздывала, отчего у Артазамада неприятно защипало где-то в переносице. Владыка хаттушей сменил позу — сел на ложе. Приказать прекратить музыку и танец он не мог — даже сардар не может нарушить храмовый ритуал, иначе какой он сардар, если не бережет то, на чем стоит Хаттушата? Но теперь ни музыка, ни зрелище не доставляли ему требуемого наслаждения, и Артазамад разочарованно вздохнул. До конца церемонии оставалось еще полчаса — столько и придется терпеть диссонанс. Ох, и задал бы он трепку музыкантам, будь они не храмовыми, а дворцовыми…

В Ферре император Августул невольно поморщился, будто от зубной боли. Какой-то странный гул, подобный далекому ворчанию грома, прокатился волной, подошедшей со стороны порта — и быстро удалился. Не понимая, что это было, Августул на всякий случай присел рядом с колонной, прижавшись к ней спиной — если происходящее может заставить его потерять сознание, то в такой позе меньше опасность рухнуть на пол. Однако ничего опасного не происходило — сознание императора оставалось ясным, непонятный гул быстро затих вдали. Августул мотнул головой, прогоняя остатки внезапного помутнения и боли, и вернулся к своим мыслям. Через несколько мгновений, правда, он заметил, что музыка больше не звучит. Это было странно — кифареды должны были закончить гораздо позже, зная, что повелитель любит вечерние размышления под музыку. Раздосадованный Августул даже направился в примыкающий к балкону зал лично — поинтересоваться, отчего кифареды уклоняются от своего долга.

В зале он застал весьма странную картину. Все пятеро кифаредов морщились от боли, глядя на свои инструменты… и окровавленные пальцы. Половина струн на каждой из кифар была порвана, и, видимо, их разрыв повредил кифаредам руки.

— Зови лекаря, — сказал он подошедшему преторианцу, — не видишь, что происходит? Сам-то ничего не почувствовал?

Преторианец отрицательно мотнул головой — мол, не почувствовал — и, отсалютовав, бросился из зала.

Император же подошел к кифаредам с немым вопросом, который, впрочем, музыканты поняли.

— Никогда такого не видел, о повелитель, — старый кифаред с по-мирийски ухоженной седой бородой встал и поклонился Августулу, — прости, что подвели тебя…

Император просто положил ладонь ему на плечо.

— Прощаю, — сказал он, — но о том, что случилось, вы все расскажете не только лекарю, но и главе Коллегии Жрецов. При мне. Мне самому уже интересно, что происходит…

В Марегенбурге начавшего было засыпать Хродира разбудило громкое поминание Духов Ночи, донесшееся из пиршественного зала. Вслед за этим оттуда раздался шум, окончательно разбудивший рикса. Аккуратно, чтобы не разбудить спящую Фертейю, Хродир покинул ложе, и, одевшись, вышел из комнаты, направившись вниз. Войдя в зал, где на столах еще стояли остатки еды и питья после пира, он застал небольшую группу дружинников, столпившихся в углу и громко галдящих. Воины расступились перед риксом, открыв ему неожиданную картину.

На короткой скамье сидел аэд — тот самый, что перебирал струны таветской лиры. Обломки самой лиры лежали на полу, будто ее с размаху туда швырнули.

— Что случилось? — нахмурился Хродир, решив, что кто-то из дружинников разбил лиру, мешавшую ему заснуть, — кто поломал инструмент моего аэда?

— Я сам, рикс, — склонил голову аэд, — я сам его поломал.

Хродир вопросительно поднял брови.

— Я играл на лире, — продолжил аэд торопливо, — и тут… Тут она… Тут в нее вселились Духи Ночи. Я вынужден был разбить лиру, чтобы не звучала их музыка.

Хродир, сведя брови еще сильней, помотал головой.

— Как это — вселились Духи Ночи? — спросил он, — ты это с чего взял?

— Она заиграла сама, — аэд поднял на рикса взгляд, и Хродир поразился, увидев страх в глазах музыканта, — сама, рикс. Я не касался струн, а она играла. Эту мелодию я никогда не слышал, но она… Она очень страшная, рикс. Никто, кроме Духов Ночи, такое играть не будет. И я, чтобы этого никто не слышал, разбил лиру об пол.

— Интересно, — озабоченно произнес вошедший в зал Востен, — сама, говоришь…

— Что это может быть? — рикс обернулся к колдуну, — Востен, похоже, это по части твоих знаний.

Колдун лишь задумчиво покивал, оглаживая бороду.

Посреди бескрайней степи, к востоку от Тарара, в огромном походном шатре, ситар выпал из рук Хашеки, ударившись о сборный дощатый настил пола. Сама Хашека зажала ладонями уши, зажмурившись и наморщив нос, будто от невыносимой головной боли.

— Что с тобой? — саресса Тааша мигом оказалась рядом, кладя ладонь ученице на плечо, — что случилось?

Саресса испугалась по-настоящему — она слышала о жутких асурах, живущих в степном ветре и насылающих проклятье на любого, потревожившего их покой ночью. А вдруг музыка Хашеки помешала сну такого асуры, и тот, разозлившись, проклял ее? Тааша вложила слишком много сил в воспитание Хашеки как временной преемницы, регента для своей пока не рожденной дочери, если вдруг дочь останется одна — и потерять ученицу стало бы для сарессы сильным ударом.

Тааша опустилась перед племянницей на корточки, мягко взяла ее запястья и попыталась развести в стороны, чтобы Хашека начала ее слышать. Хашека сопротивлялась, прижимая ладони к ушам — но долго противостоять силе рук царицы амасов не смогла. Из глаз девушки потекли слёзы.

— Да что с тобой, Хаш? — на лице Тааши застыла маска беспокойства, — что случилось?

— Ты не слышишь? — дрожащими губами произнесла Хашека, — ты не слышиь? Ситар гудит! Гудит без моих пальцев! И этот гул… Отпусти!

Тааша послушно отпустила запястья племянницы, немедленно закрывшей уши, но по-прежнему не открывающей глаза. Саресса прислушалась. В шатре действительно был слышен тихий, едва заметный гул, который поначалу Тааша приняла за гул ветра. Однако войлочные стенки шатра не шевелились — значит, ветра не было, либо он был слишком слаб, чтобы так гудеть.

Тааша прислушалась, и через пару мгновений поняла — гул исходил от ситара. Она подняла инструмент — тот едва заметно вибрировал, гудя и струнами, и полым, сделанным из высушенной и покрытой лаком тыквы, корпусом.

— Что ты такое… — тихо спросила саресса, чувствуя, как гул затихает.

Хашека убрала ладони от ушей, открыла заплаканные глаза и шмыгнула носом.

— Было очень больно, — произнесла она, — голова чуть не раскололась.

Тааша вздохнула.

— Ложись спать, — сказала она мягко, — завтра поговорим с Заманой. Она, я думаю, и не такое видела. Только никому, кроме нее, о случившемся не говори…

Далеко на севере, под Льдистым Хребтом, страшная музыка смолкла. Остановилась жуткая пляска скал и туннелей. Люди в тоннелях замерли, настороженно вслушиваясь в тишину и прикладывая ладони к гладким каменным стенам — неужели больше не дрожат они от звуков титанической арфы? Стены не дрожали. Не дрожали минуту, две…

А затем чудовищная арфа заиграла вновь. Другая мелодия, другой темп, другой ритм — но инструмент тот же.