Непризнанный рикс

Глава 25. В гости

Он бежал по лесу.

Снег был предвесенним — с колючей коркой, слегка таявшей днем и затвердевающей мириадами бритвенно-острых мелких кромок к вечеру. Ветер, вместо того, чтобы сглаживать режущие грани, затачивал их еще больше, отчего незащищенная кожа начала покрываться мелкими, но очень неприятными на холоде порезами.

Выходить в лес в такую пору он по своей воле бы не стал.

Деревья, поначалу мелькавшие вокруг довольно быстро, стали всё более замедляться — то ли наступающая вечерняя тьма тому виной, то ли действительно, бежать становилось всё тяжелее. Бок болел, будто в него воткнули что-то острое — впрочем, возможно, так и было.

Он забежал за дерево и обернулся назад.

Дело было хуже, чем он думал. Его след был отмечен не только цепочкой отпечатков в снегу, но и дорожкой из кровавых капель — нечастой, но заметной, если и не для человеческих глаз, то для собачьих носов. Хорошо хотя бы уже то, что ни голосов преследователей, ни собачьего лая слышно не было — хотя, возможно, это из-за того, что ветер дует спереди, предательски относя запах тела в сторону преследователей и мешая уловить звуки погони.

Впрочем, вопрос с собаками можно было решить.

Беглец сел, расправив хвост, и начертил, процарапывая наст, несложный знак — такой под силу начертить и лапой. Подняв морду, он закрыл глаза — и, нащупав темным взглядом невидимую сквозь слой облаков луну, коротко, басовито взвыл.

Ответа Релевы ждать пришлось не долго. Боли в этот раз почти не было — то ли азарт погони сказался, то ли было просто не до того, чтобы чувствовать какую-то там боль. Но, похоже, он потерял всё же слишком много крови — на миг мир угас; когда же он снова пробился в сознание, обрушившись водопадом звуков, красок и холода — это был уже другой мир. Запахи почти исчезли, зато появилось много оттенков цвета; стоять стало проще на двух, а не на четырех конечностях; холод мгновенно пробрал до костей.

Слух почти не изменился — может, лишь немного притупился; его было достаточно, чтобы услышать, даже против несильного ветра, звуки погони.

Он быстро провел пальцами по ране в боку, смазывая их собственной кровью, а затем размашисто начертил ими новый, ранее неведомый его народу, знак поперек своей груди. Лишь бы только жуткий крофт человеческого колдуна сработал и на этот раз…

Ноги — теперь это были уже не лапы, а именно ноги — позволяли довольно высоко прыгать вертикально, а руки — цепляться за ствол дерева. Благо, деревьев было достаточно — лес вокруг был очень густым и старым; кроны мощных деревьев практически смыкались друг с другом. Беглец подпрыгнул, уцепился руками за сук, подтянулся — оказался верхом на толстой ветви; карабкаясь с нечеловеческой ловкостью, он быстро достиг самой высокой ветви из тех, чья толщина держала его вес.

Когда погоня наконец добралась до дерева, на которое запрыгнул беглец, и люди, и собаки остановились в нерешительности — еще бы, след резко оборвался, захватив с собой и запах. Одна из собак — видимо, имеющая опыт беличьей охоты — поставила передние лапы на ствол и посмотрела вверх, но люди, подошедшие к дереву и глянувшие туда же, не увидели ничего интересного — снег да ветки.

Беглец, правда, наблюдал эту сцену, слегка согнувшись — только так можно было увидеть всё происходящее, сидя на высоком суку дерева, находящегося рядом с тем, под которым сейчас топталась погоня. А видеть было необходимо — на тот случай, если у догоняющих хватит ума сообразить, что кроны почти смыкаются над их головами.

Погоня топталась на месте непозволительно долго — минут пять. Будь беглец на земле, он бы успел уйти так далеко, что настичь его было бы просто невозможно. Но так как беглец был буквально в нескольких шагах, ему оставалось только прижиматься к ветке, сожалея, что он оборотень в волка, а не в кошку. Охотники переговаривались довольно громко, и из их речей становилось понятно, что они попросту упустили беглеца. Поэтому не удивительно, что первая же, даже ложная и призрачная, зацепка побудила их с радостными криками броситься продолжать погоню. Зацепкой же стало всего лишь падение сухой ветви, не выдержавшей веса налипшего снега — это случилось примерно за сотню шагов от того дерева, на котором сидел беглец.

Уже через несколько часов — в полной темноте — беглец достиг полосы, где ветер, заметающий его следы, внезапно успокаивался, и лишь легкий снежок падал с почти ясного неба.

Впереди горели огни поселения, которое было знакомо Хродиру и Ремулу по единственному визиту, но для беглеца было родным.

А следующим утром Харр уже пила горячий травяной настой в Гротхусе Сарпесхусена, развалившись в весьма вольной позе на скамье в покоях рикса. Присутствующая Фертейя смотрела на нее взглядом, в котором одновременно читались любопытство, показная брезгливость и тщательно скрытая зависть — слава одной из первых красавиц среди всех таветских девушек льстила сарпескариксе, но при этом возбуждала ревность к чужой привлекательности, даже столь экзотической, как у ульфриксы.

— Было сложно, — Харр встряхнула головой, рассыпая по плечам пушистый водопад темно-рыжих волос, — но мои… ммм… люди кое-что разузнали.

— Не томи, — сказал Хродир, сидящий на своем — и Фертейи — ложе, — давай без особых предисловий.

Харр вздохнула.

— Две главные вещи, которые ты должен знать, — Харр показала два пальца, — первое: у рафаров есть те, с кем можно говорить. Тот человек, про которого говорил Рудо — мистур Хальнар — жив, и, насколько мне сообщили, готов общаться хоть с Духами Ночи, если те не любят марегов.

— Это хорошая новость, — улыбнулся Хродир, — благодарю тебя за добрую весть.

— А вторая вещь? — уточнил сидящий на другой скамье Ремул.

— Вторая вещь, — ухмыльнулась, показав клыки, Харр, — менее приятна. Таргстен войско собирает. На тебя идти хочет.

Хродир покачал головой.

Харр, однако, улыбнулась:

— Но в этом есть и положительная — для тебя — сторона, — продолжила ульфрикса, — Таргстен собирает всё войско. То есть и рафаров тоже.

На этот раз и Хродир, и Ремул улыбнулись.

— Я понял твою мысль, — сказал рикс, — а скажи-ка мне, удалось ли твоим людям выяснить настроения рафаров? Как они относятся к Таргстену?

— Мои… люди не вступали в разговоры с рафарами, — Харр зевнула, оголив зубы до основания десен, отчего у присутствующих пошли по коже мурашки — у всех, кроме стоящего в углу Востена, — по понятным, надеюсь, причинам. Но, судя по их докладам, небогато живут сейчас рафары.

— И что это значит? — поднял брови Ремул.

— Я точно знаю, что рафары никогда не были бедным племенем, — пожала плечами ульфрикса, и Фертейя подтвердила:

— Да-да, рафары — неплохие торговцы, и всегда жили зажиточно.

— Но, похоже, не сейчас, — подхватила Харр, — у них собаки тощие. На это обратили внимание мои разведчики.

— По понятным причинам, — хохотнул Востен, — впрочем, это о многом говорит.

Воцарилась недолгая тишина. Харр улыбалась — казалось, если бы хвост на ее шкуре — плаще мог двигаться сам собой, ульфрикса сейчас бы им виляла. Впрочем, информация, сообщенная Харр, была столь ценна, что вилять хвостами полагалось бы также Хродиру и Ремулу — если бы у них эти самые хвосты были.

— Полагаю, — сказал Востен, — что выражу общее мнение, если скажу, что нам стоит самим навестить рафаров. А именно… как там называется селение, где живет знакомый нашего Рудо — мистур Хальнар?

— Вельдхольм, — сказала Фертейя, — Вельдхольм оно называется.

Ремул усмехнулся:

— Оригинальное название — «Лесной холм», — улыбаясь, сказал он, — наверное, это единственное селение с таким названием на весь Таветский лес, да?

Хродир, Фертейя и Хелена посмотрели на него без улыбки.

— Нет, не единственное, — сказал Хродир, — почти в каждой земле такое есть. У сарпесков и вопернов, правда, нет, но я знаю три земли, где есть такое название. Впрочем, мы не о том думаем. Скажи-ка, Харр, что там с патрулями? Они из марегов или из рафаров? Сейчас надо понять, кто пойдет туда и, главное, как туда добраться.

Харр вздохнула и сказала:

— Кто-нибудь из вас знает, что такое «карта»?

… Лес вокруг сиял множеством светлых оттенков лилового и голубого, создаваемых преломлением солнечного света в миллиардах граней ледовых шипов на поверхности слежавшегося, твердого наста — неизменного признака конца зимы. Солнечные лучи проникали под покрытые снегом кроны скудно и неохотно, но полутень, царившая между стволами, лишь лучше оттеняла причудливый узор мириад световых бликов. Малейшее движение ветра, малейшая подвижка снега на ветвях — и блики начинали танец, роясь, будто тысячи медоносных пчел в мае.

Отряд двигался медленно и осторожно. Обученные кони ступали след-в-след, оставляя для любого идущего за ними ощущение, что здесь прошел не целый отряд, а один, в крайнем случае — двое, всадников. Также идущий по следу отряда мог сделать вывод, что всадника или всадников сопровождала крупная собака, а может быть, и волк; если же следопыт был более опытен, он бы сделал вывод, что эти следы — это следы охотников, преследующих волка: волчьи следы были оставлены чуть раньше, нежели конские.

На самом деле коней было шесть. Было бы больше, да вот только таких — обученных идти «волчьим следом» — у сарпесков было (вернее, осталось после битвы на речном льду) всего пять, а у вопернов не было вообще. Поэтому коней хватило Хродиру, Ремулу, Рудо и двум старшим дружинникам — десятнику Уртану из вопернов да полусотнику Гронтару из сарпесков. Эти двое — Уртан и Гронтар — получили свои звания не напрасно: оба были, как выразился бы ученый ферран, настоящими варварскими командирами, то есть не столько стратегами, сколько очень хорошими воинами с задатками лидерства. Именно такие воины и нужны были в нынешнем походе. Кроме того, Гронтар приходился Фертейе родичем — то ли троюродным братом, то ли двоюродным дядей; во внешности Гронтара и Фертейи однозначно было нечто общее. На шестом коне ехал простой младший дружинник-воперн по имени Гутро, одетый очень тепло — в шубу поверх тулупа.

Волков же было на самом деле двое. Одним из них была сама Харр, другим — один из ее лучших воинов, чье имя, впрочем, достаточно сложно передать буквами и звуками что таветского, что ферранского языка. Понятно, что волкам было легче идти шагом, названным в их честь — то есть создавать впечатление следа одного животного.

Шли они довольно долго, пока, наконец, Харр не развернулась и села, показывая, что отряду необходимо остановиться. Всадники спешились, отдав поводья Гутро — для этих целей его и взяли в поход. Харр мотнула мордой вверх — мол, стойте тут — и удалилась за ближайшие деревья, откуда вышла уже в человеческой форме. Ее сородич, однако, остался четвероногим.

— Ждем до сумерек, — тихо проговорила Харр, — как темнеть начнет, пойдем к селу. До него отсюда человечьим шагом по снегу — где-то минут десять.

Костер разводить не стали — даже на свету он мог бы привлечь ненужное внимание. Терпеть холод, впрочем, пришлось недолго — зимний день короток, а сумерки долги. Лишь только дневной свет слегка потускнел, а на небе, проглядывающем среди заснеженных ветвей, начал намечаться легкий пурпур — предвестник вечера, Харр подала знак и первой пошла по известной ей и ее разведчикам тропе.

Как и сказала ульфрикса, примерно через двадцать минут — когда пурпур неба стал более заметен — впереди, меж деревьев, замаячили огоньки. Тёплые оранжевые огоньки, явные признаки человеческого селения. Еще несколько шагов — и отряд достиг последних деревьев леса, за которыми открывалось пустое заснеженное пространство — не то общинное поле, не то коровий выгон, не то просто полянка — на другой стороне которого находилась невысокая и довольно жиденькая ограда селения. На снежном покрове поля на первый взгляд следов не было, что могло говорить если не об отсутствии налаженной системы патрулей, то во всяком случае о том, что за прошедшие несколько часов патруль этим путем не проходил. Хотя, надо сказать, снег был не мягким, а наоборот — настовым, твердым и жестким; на таком снегу след оставить сложно.

Харр легла на снег возле крайнего к полю дерева и жестом указала лечь остальному отряду. Над стеной — вернее, дощатой оградой — двигался огонь факела; шлем человека, держащего этот факел, поблескивал пляшущими отсветами.

— Дозорный? — шепотом спросил Хродир.

Харр пожала плечами:

— Не знаю, — сказала она, — дозорный бы смотрел наружу, а этот, видимо, просто идет за стеной.

Вскоре и факел, и освещаемый им шлем скрылись из виду, и Харр жестом велела следовать за ней.

— Погоди, — шепотом сказал дружинник Гронтар, и Хродир удивленно вскинул бровь — мол, чего?

Гронтар снял со спины мешок, взятый им в Сарпесхусене. Раскрыв его, сарпеск достал, как показалось всем, большой ком грязно-белой ткани.

— Что это? — спросил тихо рикс.

Гронтар выставил пятерню — мол, сейчас увидите, — и размотал ком. Это оказались плащи — белые с хаотично расположенными черными полосками.

— Надо надеть это, — сказал Гронтар, — наши соглядатаи носят это зимой, когда хотят незаметно подобраться куда-нибудь.

Хродир одобрительно кивнул. Плащи оказались довольно удобными — широкими, с большими капюшонами, не сваливающимися при этом на глаза, и доходящими до середины голени; их окраска позволяла отлично прятаться в снежном подлеске.

Короткими перебежками, распластываясь у небольших кочек при признаках появления факелов на стене, отряд добрался до неглубокого сухого рва, от которого вверх шло нечто вроде вала — во всяком случае, это возвышение, похоже, было не из снега, а из земли, хоть и служило скорее для того, чтобы сама стена — а, точнее бы это следовало назвать забором — не упала от сильного порыва ветра. Вблизи этот самый забор оказался невысоким — похоже, он скорее был предназначен не для защиты от внешнего врага, а для того, чтобы скотина и малые дети не разбредались за границы селения.

— Как внутрь попадем? — Ремул оглядел стену снизу, — похоже, доски хорошо подогнаны…

Харр усмехнулась и негромко позвала своего четвероногого спутника. Волк пополз вдоль самой кроки забора, остановился у недальней широкой доски и положил на нее лапу.

— За мной, — шепнула ульфрикса, и, прокравшись к этой доске, слегка надавила на нее. Доска повернулась, открыв небольшой проход — достаточный, чтобы туда мог проползти на четвереньках взрослый человек. В проходе было темно.

— Там сарай, — тихо сказала Харр, — пустой, незапертый. Давайте внутрь.

Сумерки сгустились еще больше, и теперь фиолетовым стало всё небо, и первые звёзды обозначились пока еще размытыми, но уже заметными точками. Хродир, Рудо, Гронтар и Уртан близоруко щурились, что заметила Харр — заметила и удивленно посмотрела на таветов, а затем на Ремула, взгляд которого не изменился.

— Что? — спросил Ремул, заметив взгляд ульфриксы.

— Ничего, — сказала та, — тебе сумерки видеть не мешают?

Ремул пожал плечами:

— Нет, — сказал он, — а что? Кому-то мешают?

Харр улыбнулась:

— Кошачья кровь, — тихо хихикнула она, — ладно, раз мы с тобой сейчас видим лучше этих, — она кивнула на спутников, — следуй замыкающим и смотри в оба. Я впереди пойду, покажу путь к дому мистура.

Отодвинув доску еще немного, Харр пропустила вперед волка, а затем залезла внутрь сама.

— Давайте за мной, — послышался ее голос через несколько мгновений, — здесь никого.

Таветы пролезли в отверстие в порядке старшинства — Хродир первым, Уртан последним — а замыкающим протиснулся, предварительно осмотревшись, Ремул.

— Закрой проход, — прошептала Харр, — поверни доску.

Ремул последовал ее совету, и отряд оказался в полной темноте — были видны только два бледно — зеленых огонька; по спине Ремула пробежала холодная волна, когда он понял, что это — глаза ульфриксы.

— Все закройте глаза, — прошептала она, — подержите их закрытыми несколько мгновений, а потом откройте.

— Зачем? — спросил Хродир.

— Чтоб хоть что-то видеть, — сказала Харр, — мы со света в темноту зашли.

Таветы последовали ее совету, и действительно — их глаза стали, похоже, различать что-то в темноте. Узкие серые полоски на абсолютно темном фоне — щели меж досками того строения, в котором оказался отряд, забравшись через проход в стене. Выделялась также и дверь, ведущая наружу.

Хродир подкрался к стене, обращенной во двор селения, и прислонился к ней, заглянув в щель.

— Ничего не вижу, — сказал он, — темно.

Ремул встал рядом и сам посмотрел в щель:

— Я вижу, — шепотом сказал он, — там не темно, там сумерки.

— И что ты видишь? — так же шепотом поинтересовался Хродир, — часовых там нет?

Ремул покрутил головой, по-разному прикладываясь глазом к щели, чтобы рассмотреть побольше пространства за стеной сарая.

— Вроде нет никого, — сказал он, — можно попробовать выйти.

Дверь оказалась заперта снаружи, но несерьезно — на планку — поворотку. Хродир достал нож, просунул лезвие в дверную щель, и попросту приподнял эту планку, повернув ее вокруг крепящего гвоздя. Дверь немного приоткрылась — хорошо, что без скрипа.

Рикс осторожно, не высовывая голову за пределы стены, выглянул наружу.

— Лучше я, — сказал Ремул, немного отодвинул Хродира и выглянул сам.

Снег внутри стен селения оказался не так высок, как снаружи — похоже, здесь его расчищали, пусть и не постоянно. Снег был утоптан, покрыт множеством следов — но в основном эти следы шли протоптанными дорожками, соединяющими дома и хозяйственные постройки. Вельдхольм, похоже, был не очень крупным — Ремул и сквозь сумерки видел очертания стен Гротхуса этого селения. Было довольно тихо — слышались приглушенные дальние голоса, где-то хрустел наст под шагами, проблеяла недалеко овца… Однако на небольшом — в десяток шагов — расстоянии от двери до ближайшей постройки людей не было.

Ремул повернулся назад:

— Рудо, — тихо позвал он, — как здесь найти твоего знакомого?

Сарпеск продвинулся к двери.

— Идем за мной, — прошептал он, — мы сейчас с нужной стороны. Дом Хальнара — рядом с Гротхусом, на ближнем к нам краю центральной площади.

— Центральной площади? — переспросил Ремул, в чьем представлении это словосочетание, во всяком случае по-феррански, обозначало объект размером больше всего Вельдхольма целиком.

— Да, это такое место, где можно ходить, но нет строений, — как человеку, что плохо понимает твой родной язык, пояснил Рудо.

Ремул улыбнулся.

— Да я знаю, — сказал он, — я просто не ожидал, что в таких небольших селениях есть площадь.

— Это же рафары, — пояснительно поднял палец Рудо, — у них даже в хуторах, наверное, торжища есть. А тут целое селение.

Крадучись, отряд вышел наружу, оставив внутри сарая только волколака — его бы явно учуяли местные собаки, и подняли ненужный шум. Хродир снял свой плащ и накрыл им залегшего у стены оборотня — в темноте получившееся было похоже не то на кучку грязного снега, невесть как оказавшегося внутри сарая, не то на кучку же старого тряпья.

До дома Хальнара добрались без приключений, никого из людей по дороге не встретив. Из-за пары заборов собаки попытались было взгавкнуть на незнакомцев, но Харр каждый раз проговаривала тихим рыком какую-то фразу — и собаки, коротко взвизгнув, замолкали.

Несмотря на то, что отряд шел к своей цели быстро и осторожно, у Хродира хватило и времени, и наблюдательности, чтобы про себя отметить несколько важных вещей. Вельдхольм производил странное впечатление: с одной стороны, были видны признаки зажиточности — например, дома здесь были не полузаглубленными землянками, как в большинстве селений сарпесков, а высокими бревенчатыми избами, как в Вопернхусене или Сарпесхусене; коньки крыш и наличники окон были покрыты резьбой и расписаны красками; на некоторых хозяйственных постройках висели диковинные замки с дужкой — такие Хродир раньше не видел. С другой стороны, из-за закрытых оконных ставен свет еле-еле пробивался, несмотря на поздние сумерки — значит, освещались они не свечами, а лучинами; не было слышно громких голосов скотины — лишь изредка мычала где-то одиночная корова; да и несмотря на конец зимы, никаких признаков гуляний по этому поводу тоже не наблюдалось. Вывод был только один: рафары жили зажиточно… до недавней поры. Сейчас их сложно назвать зажиточными, и лишь следы прошлого напоминали о тучных временах.

Рудо подошел к окну светлицы дома Хальнара и осторожно постучал по наличнику. Ставня изнутри приоткрылась — на палец, не более — и быстро затворилась назад.

Через минуту с легким скрипом приоткрылась входная дверь. На крыльцо вышел среднего роста широкоплечий тавет с седыми, как снег, волосами и такой же седой бородой.

— Хальнар! — приветственно сказал Рудо и, раскрыв объятья, поспешил к старому знакомому.

— Рудо, дружище! — раскрыл в ответ объятья рафар, принимая друга и, обняв сарпеска, похлопал того по спине.

Отпустив объятья, рафар сказал:

— А почему ты так странно одет? — Хальнар показал на плащ сарпеска.

Рудо вздохнул, опустив голову.

— Я не один, — сказал он, — и мы к тебе по делу…