Непризнанный рикс

Глава 29. Утганов холм, полдень. Воин и Стратег

Ремул наблюдал всю картину с прежнего места — откуда было хорошо видно происходящее на поле боя. Слева барахтался в грязевой ловушке правофланговый отряд дружины марегов — напротив него стоял отряд дружинников-сарпесков, метко метая в неосторожно открывающихся воинов Таргстена дротики с узкими, почти шилообразными наконечниками, раздвигающими кольца кольчуг, с легкостью пронзающими стеганные и меховые поддоспешники и поражающие плоть под ними. В центре ополчение вопернов и сарпесков стояло, наблюдая, как рафарская шельдвалла, распадаясь на отдельные десятки, бежит вправо — подчиняясь воле Хродира. За рафарскими дружинниками, однако, стояли ополченцы Таргстенова воинства — и мареги, и рафары — и пока просто стояли, видимо, не понимая, что происходит с дружиной рафаров и что она делает. Справа же кипел бой — вопернская дружина схватилась с марегским левофланговым отрядом, а вот чуть подальше… Конница. Марегская. Сотня или больше. И золотая кабанья башка на шесте над ними — сам Таргстен. Обходят по широкой дуге — как и говорил Хродир — пытаясь зайти со стороны, где дорога огибает холм.

Решение надо было принимать мгновенно — времени на раздумья не было.

— Рудо! — крикнул Ремул, — скачи к Гронтару, пусть оставит десяток перед застрявшими марегами, а с остальными своими дружинниками зайдет им в тыл. Задача — не дать марегам выбраться из лужи и не дать марегскому ополчению помочь своим дружинникам оттуда вылезти. Сделаешь?

— Что б не сделать-то, — сказал Рудо, и, развернув коня, ринулся налево — к отряду Гронтара.

Сам же Ремул рванул к стоящему неподалеку Хадмиру.

— Разворачивай своих, — сказал ферран, — поставим их так, чтобы конники Таргстена не зашли нам в тыл. Сможешь сам построить своих полукругом, чтобы они весь холм справа закрыли?

— Смогу, наверное, — пожал плечами Хадмир, — я, конечно, не хундрарикс даже, но как это сделать — понимаю.

— Я помогу тебе, — сказал Ремул, — просто собери своих и отведи их на правую сторону холма, я буду там скоро.

— Хорошо, — сказал Хадмир и кивнул здоровенному детине в кольчуге-переплетенке, стоящему рядом. Детина снял с пояса таветский рог, набрал полную грудь воздуха и что было силы дунул. Низкий гул повис над холмом, и вопернско-сарпесские ополченцы повернулись на знакомый звук.

— За мной! — крикнул Хадмир и двинулся на правую сторону холма, указав направление движения мечом.

Ремул посмотрел в том направлении, повернулся назад, и внезапная мысль осенила его.

— Хадмир, постой! — выкрикнул ферран, — оставь здесь, в центре, пару сотен человек. На всякий случай. Всё равно на правом фланге они ничего не решат, а здесь будут нелишними.

Хадмир пожал плечами:

— Возьми эти две сотни с того конца, — он показал на левую оконечность строя ополченцев, — иначе я не смогу отвести всю эту ораву.

— Ясно, — сказал Ремул, — веди всех, последних я оставлю здесь, — с этими словами ферран махнул рукой, отправляя Хадмира выполнять приказ.

Ополченцы, развернувшиеся на знакомый звук рога, нестройными рядами — а, скорее, толпой, пытающейся напоминать несколько отрядов, отправились за Хадмиром. Ремул же направился к Хелене — ее лучники были единственной частью войска, не получившей никакого указания после смены рафарами стороны.

Подъехав к невесте, Ремул показал ей на левый фланг — на барахтающихся в грязи марегских дружинников.

— Стреляйте туда, — сказал он, — только не заденьте сарпесков!

— А ты? — спросила глухим из-за шлема с тяжелой бармицей, полностью закрывающей лицо, голосом сестра рикса, — ты куда?

— Скоро вернусь! — выкрикнул Ремул, развернул коня и направился в центр строя — туда, где как раз в это время проходил хвост импровизированной колонны ополченцев.

Ферран остановил коня, преградив путь последнему отряду ополченцев, двигающемуся за Хадмиром.

— Стой! — скомандовал он, — вы остаетесь здесь, прикрываете стрелков, — Ремул показал на отряд Хелены.

— От кого? — спросил высокий ополченец-сарпеск, одетый в кольчугу-переплетенку под медвежьей герулкой и носящий достойный дружинника уфухельм — видимо, старший родович, ведущий этот отряд, — брат рикса, посмотри туда, — ополченец показал в центр, — рафарская дружина теперь сражается за нас!

— Зато марегские ополченцы никуда не делись, — сказал Ремул, — не надо со мной спорить. Просто встань здесь. Как твое имя, воин?

— Утрен, — сказал ополченец, — Утрен сын Вогтера.

— Если выстоишь здесь со своей сотней или сколько там у тебя людей, — сказал ферран, — тебя ждет награда, Утрен. Уйдешь с этого места — жди наказания. Уйдут твои воины — жди наказания.

— Я понял тебя, брат рикса, — кивнул Утрен, — не бойся, я буду защищать твою невесту и ее стрелков от любого, кто…

Ремул вздохнул и перебил:

— Не в Хелене дело! Просто стой со своими здесь и защищай стрелков.

Утрен пожал плечами, развернулся к своим воинам и скомандовал остановку, а затем довольно быстро развернул их во что-то, очень похожее на настоящую двойную стену щитов — пусть немного кривоватую, но все же вызвавшую удивленно-довольную ухмылку Ремула.

Шум битвы, доносившийся с правого фланга, внезапно и резко усилился — это дружинники-рафары вступили в бой с левофланговой дружиной марегов, уже занятой боем с вопернами, стоящими на правом фланге Хродирова воинства. Ремул хорошо видел Хродира — рикс размахивал над головой красной тряпкой и указывал рукой на правый фланг, что-то крича рафарам — что именно, было не слышно, но и без этого было понятно.

Ремул перевел взгляд в центр — на ополчение войска Таргстена и Атмара.

Похоже, что рафары действительно сумели сохранить в тайне договоренность с Хродиром. Во всяком случае, группа всадников под алой головой кабана на шесте, простояв на месте пару минут и активно жестикулируя, стала вскоре беспорядочно метаться. Ремулу показалось, что перемещения этой группы не имеют видимого смысла.

Смысла в перемещениях не наблюдалось, пока Атмар — никем иным всадник в золотом шлеме, возглавляющий эту группу, быть не мог — не вытащил из ножен меч, и, подскакав к группе рафарских ополченцев, что-то выкрикнул, а затем рубанул одного из рафаров по незащищенной шлемом голове. Ополченец свалился под копыта его коня, раскинув руки — и буквально на несколько мгновений всё ополчение Таргстенова воинства замерло… чтобы тут же всё поле захлестнуло боевым криком и грохотом оружия. Рафарские и марегские ополченцы схватились между собой, разя друг друга с остервенением, более приставшим дружинникам, а не простым пахарям, бортникам, рыбакам и охотникам, чьи руки были не столь привычны к боевому оружию.

Изначально бой ополченцев не был классической битвой отрядов — ополченцы стояли не шельдваллой, а скорее отдельными небольшими кучками, самая крупная из которых едва достигала сотни человек. Именно эти разрозненные группы сейчас и дрались между собой — дрались довольно беспорядочно, но остервенело; десятка дружинников хватило бы, чтобы раскидать и перебить с полсотни таких воинов, но дружинники что марегов, что рафаров, сейчас были заняты немного иным делом.

На правом фланге Таргстена марегские дружинники по-прежнему барахтались в луже, доходившей им уже до пояса; любая попытка вылезти из жижи, выйдя из шельдваллы, заканчивалась одной, а то и несколькими стрелами от Хелениных лучников. Даже если одна стрела и отскакивала от щита, шлема или кольчуги, то следующая находила неприкрытую доспехами плоть, или влетала в глазницу полумаски шлема, пробивая глаз и пронзая мозг марегского воина. Стихийно выстроившаяся полумесяцем — рогами к тылу — шельдвалла правофланговой дружины марегов окантовывалась утыканными стрелами телами.

На левом же фланге Таргстена шел настоящий, правильный бой — отрада для глаз патриция Квента Ремула Ареога, обучавшегося тактике по трудам авторов, знавших о войнах со времен древних агафских архонтосов, басилеосов и стратегосов, и строящих академически выверенные тактические схемы битв предстоящих войн. Сейчас Ремул наблюдал классический маневр «ведение боя в полуокружении» со стороны левофланговой марегской дружины, и, соответственно, не менее классическое, хоть и с варварской спецификой, «перестроение из предбоевой колонны в боевой порядок для окружения» со стороны рафаров. Шельдваллла левофланговой дружины марегов сориентировалась довольно быстро, образовывая два фронта — старый фронт против вопернов Уртана, новый — против предателей-рафаров; впрочем, этот самый новый фронт очень быстро загнулся дугой, опоясав дружину со стороны бывшего центра построения всего Таргстенова войска — дабы встретить тех рафаров, что заходили с тыла, огибая марегский отряд слева.

Однако классицизм форм построения добавлял красоты данной схватке только с возвышения, на котором стоял Ремул. Хродир же, по-прежнему высоко держащий в руке ярко-алую полосу ткани, видел эту же картину совсем по-иному — с расстояния меньшего, чем необходимо даже для броска дротика. Не классические формы маневра видел Хродир, а отрубленные руки, вывалившиеся кишки, рассеченные лица, ручьи крови; не далекий звон и сигналы рогов он слышал, а жуткие предсмертные хрипы, оглушающий лязг металла, треск щитов и костей, бешеный вой впавших в раж воинов; не свежий ветер он ощущал, а солоноватый запах пота, металла и крови, смешанный с вонью вскрытых после жутких ударов, рассекающих доспехи, внутренностей… Но риксу всё это доставляло не меньше удовольствия, нежели его названному брату созерцание реализации тактических схем.

И вот уже Хродир, чьи глаза всё больше наливались кровью, а ноздри раздувались не хуже, чем у его боевого коня, выхватил свой меч — тот самый, на котором так часто приносил клятвы, и бросился верхом в схватку.

Гул рога — знакомого отчего-то Ремулу — раздался справа. Хадмир почти успел… Почти. Ополченцы добежали до правого — южного — пологого и безлесого склона холма, но вот соорудить хотя бы подобие шельдваллы не успели; успей бы они это сделать — и всадники бы вряд ли заставили коней идти на стену щитов, ощетинившуюся копьями. Но не успели, и конный отряд, возглавляемый — судя по золотому вепрю на шесте — самим Таргстеном, врезался в толпу ополченцев, как топор врезается в сухое дерево. Да, ополченцев было более тысячи, да, они почти все несли копья, опасные для всадников — но всадники Таргстена были его ближней дружиной, то есть лично преданными ему опытными… даже не столько воинами, сколько, в противостоянии с ополченцами — мясниками, ибо для любого из них расправиться с пешим плохо одоспешенным врагом было не тяжелее, чем с подготовленной для разделки тушей. Их острые мечи молниями взлетали вверх и низвергались на ополченцев Хродира, разрубая даже защищенные кольчугами-переплетенками плечи и грудные клетки с той же легкостью, что закрытые лишь тканью или кожей одежды руки и шеи. Их страшные боевые топоры крошили щиты на щепы, отрубая копейные древки и руки, держащие щит. Даже их сапоги из толстой кожи с металлическими клепками и бляхами на шнурах были оружием, которым всадники наносили удары по головам пешцев, дабы оглушить цель, или в щит, дабы цель открылась для удара мечом или топором.

Конечно, всадники Таргстена не были неуязвимы — то один, то другой падали с коней, зажимая раны, нанесенные копейными остриями — и немедленно добивались на земле теми же копьями, лесорубными топорами, даже простыми ножами, которые в изобилии имелись у ополченцев. Но на каждого убитого всадника приходилось по десятку сраженных ополченцев — даже если не убитых, то раненых или оглушенных настолько, что не могли вести бой. Уже через минуту боя южный склон холма напоминал скотобойню запахом и характерным красноватым туманом, а крики и хрипы раненых и умирающих слились в один жуткий, нечеловеческий вой, заставивший бы любого нормального человека бежать от этого места как можно дальше.

Ремул, видя эту схватку, опасался только одного — что боевой дух ополченцев окажется слабее, чем сочетание их доспехов и их плоти — и ополченцы побегут под натиском малочисленного, но гораздо более умелого врага, вместо того, чтобы обеспечить надёжное увязание конного отряда Таргстена, пусть даже и ценой высоких потерь — в конце концов, у марегарикса нет другого столь же мобильного и мощного отряда. Судьба сражения решается не в схватке левофланговой дружины марегов с рафарской и вопернской дружинами — там исход понятен и очевиден; судьба решается здесь — в противостоянии многочисленных, но всё же ополченцев, со всего лишь сотней, но настоящих профессиональных бойцов. Победят всадники Таргстена — а для победы им необходимо даже не перебить, а просто обратить в бегство врага — и откроется весь правый фланг и тыл Хродирова войска; ничто не остановит отряд марегарикса от нападения на лучников Хелены, пленения Ремула, убийства или захвата Востена… Победят ополченцы Хродира — а им для победы потребуется именно убить всех конных дружинников-марегов, ибо те не побегут и даже не отступят — и с остальными частями воинства Таргстена разберутся даже без их помощи.

Чем же можно было помочь ополченцам?

Хелена помочь им бы не смогла — выстрелы лучников с двух-трех сотен шагов не так точны, чтобы поразить только конников, без угрозы своей пехоте, среди которой конники сейчас почти увязли. Половина стрел, если не больше, поразит своих — лучше уж пусть, как и сейчас, стреляют по правофланговому отряду марегов, барахтающемуся в луже.

Хродир с вопернскими дружинниками, равно как и рафарские дружинники, дерутся с левофланговой частью марегской дружины — серьезные бойцы против серьезных бойцов; часть рафарской дружины, к тому же, вынуждена сейчас развернуться фронтом на восток, дабы остановить крупный отряд марегских ополченцев, пытающихся сейчас деблокировать попавшую в окружение эту самую левофланговую дружину.

Сарпесская дружина, разбившись едва ли не на десятки, сдерживает тех марегов, что пытаются вылезти из болотца — одновременно отражая попытку еще одного крупного отряда марегских ополченцев прийти на помощь своим правофланговым дружинникам. От них помощи тоже ждать бесполезно — заняты, да и бежать им придется через весь холм…

Рафарское ополчение тоже занято — сражается с марегским и лично с Атмаром, окруженным двумя десятками таких же профессиональных рубак, как и спутники Таргстена.

Что остается?

Правильно, сам Ремул. И два конных дружинника-воперна, что навязал ему Хродир как телохранителя и знаменосца. И Рудо, мчавшийся на коне с левого фланга, где он передал Гронтару указания Ремула. Четверо.

Но убить-то им требовалось всего одного!

И Ремул, развернув коня и вопя «Дорогу!», бросился на правый фланг — туда, где под лучами солнца блестел кабан на шесте.

Таргстен был силён. И как полководец, и как воин. Даже предательство рафаров не сломило его волю к победе — атака отряда с Таргстеном во главе вовсе не была самоубийственной, и, более того — была рассчитана с невероятной для варварского военачальника точностью, недаром Хадмир не успел создать шельдваллу. Даже по сути кастрация не уменьшила сил Бешеного Вепря, и, похоже, только прибавила ему свирепости, подгоняя, как кнутом, желанием мести. Ремул прекрасно это понимал, равно как и то, какое из этого следует обстоятельство — в схватке один-на-один у ферранскгого патриция, немного отвыкшего махать мечом, шансов против лютого лесного рикса попросту нет.

Но есть другой шанс.

Таргстен, несмотря на свои полководческие умения, был всё же варваром. И ошибка, совершенная им, была исключительно варварской. Он повёл свой отряд сам, находясь на острие атаки — деяние, достойное доблестного рикса, но ставящее под угрозу слишком многое. Ни один цивилизованный — то есть ферранский, мирийский или хаттушский полководец, если только ситуация не была совсем катастрофической, не стал бы так рисковать.

Северные варвары — что таветы, что кулхены — считали, что вершиной атаки всадника является рубка с коня. Ферраны же, никогда не славившиеся своей конницей, полагали логическим итогом конного сближения метко брошенный дротик, а меч считали лишь дополнительным оружием всадника — на случай, если вдруг дротик по какой-то причине невозможно метнуть, или же дротика просто нет под рукой всадника.

Повинуясь окрику Ремула, ополченцы расступались, давая феррану проехать на довольно размашистой рыси туда, где блестел шлем марегарикса, да взлетал его меч — широкий, блестящий на солнце, покрытый брызгами крови. Когда Бешенный Вепрь опускал меч — с широкого плечевого замаха, резким рубящим движением, разворачивая в седле весь корпус — раздавался звон или треск, за которым даже сквозь шум битвы всегда был слышен предсмертный крик очередного ополченца, которому не повезло оказаться рядом с риксом врагов…

Полсотни шагов. Тридцать. Расступаются свои пехотинцы с красными повязками на шлемах, дают коридор коню брата рикса. Двадцать пять. Правую руку за бедро, нащупать связку дротиков, уложенных в кожаный мешок, достать дротик. Двадцать шагов. Занести руку почти над головой — был бы шлем ферранским, с плюмажем, почувствовал бы пальцами прикосновение перьев… Пятнадцать. Отпустить левой рукой повод, выставить щит вперед — будто противовес фрондиболы… Десять. Увидеть смотровую щель полумаски марегарикса, почувствовать фазу шага коня… Семь. Метнуть.

У всех сражающихся были причины находиться здесь — у Утганова холма, и заниматься сейчас именно этим — сражаться. Убивать и умирать, отрубать конечности и лишаться их, пронзать врагов копьями в живот, рубить ребра топорами сквозь одежду и кольчуги, слышать треск костей, ощущать обжигающий холод стали в собственной плоти…

Сарпески сражались по двум причинам — за Хродира и за свои дома. Нет, они не забыли Хродиру ни захват и частичный грабеж Сарпесхусена, ни гибель своих родичей, бывших в войске Курсто. Они ничего не должны были Хродиру, ничем ему не обязаны, кроме тех обязательств, что приняли на себя клятвой на клинке — но при этом они считали, что Хродир обязан им. Обязан принести победу, обязан защитить их дома от марегов и от Таргстена лично, обязан привести их победным маршем в Марегенбург и отдать город на разграбление — так же, как он несколько месяцев назад поступил с Сарпесхусеном. Встал в золотую упряжь с Сарпесхемом в качестве груза — так тащи этот воз, рикс наш Хродир.

Воперны сражались исключительно за Хродира — они выбрали его на поминальном пиру по Хельвику, и рикс не подвел свой народ — дал им новый дом и новую жизнь, пусть и приходилось для этого терпеть соседство с извечными недоброжелателями — сарпесками. Да и потерять этот новый дом, отдав его каким-то там марегам, до сегодняшнего дня бывшими для большинства из вопернов чем-то вроде сказки о дальних землях, не хотелось — и, если для защиты нового дома необходимо сражаться, то воперны сражались.

За Хродира, в конечном итоге, сражались и рафары. Хродир пока не был их риксом; вернее, не был им еще сегодня утром, но, если был человек, олицетворяющий собой надежду рафаров на избавление от Атмара и Таргстена, а заодно и от всех марегов вообще — то это был именно Хродир. Естественно, большинству рафаров было о самом Хродире неизвестно либо совсем, либо известно крайне мало — но того, что Хродир лично враждует с Таргстеном, и того, что именно сейчас рафары могут от Таргстена избавиться, хватало краснощитным для полной отдачи себя Сегвару во славу Хродира.

А за что сражались мареги?

Дружина марегов, как и любая дружина, исходила из почти тех же соображений, что и сарпески — Таргстен вёл их к новым победам, новой добыче, новой славе; отцы нынешних дружинников-марегов служили Амро, отцу Таргстена, и отцы их отцов служили предкам Таргстена, и кто такие нынешние дружинники-мареги, чтобы противиться Предкам? Теперешний поход Таргстена был, по сути, делом беспроигрышным — превосходство над силами сарпесков и вопернов почти в четыре раза гарантировало успешную дорогу до Сарпесхусена, полного добычи, пока еще будущих рабов и потенциальных свежих вдов.

Ополчение же марегов сражалось скорее из чисто меркантильных соображений. Дружине дадут ограбить Сарпесхусен первой, но дружинники будут уставшими после боя, много ли они награбят? Зато помощь ополчения в бою будет оценена — наиболее отличившихся возьмут в дружину, и тогда — жизнь удалась: не надо больше ковыряться в огороде или мочить ноги в реке, ставя сети — дружину кормит рикс.

Дротик, брошенный Квентом Ремулом Ареогом, ферранским патрицием, вошел чётко в левую глазницу полумаски шлема Таргстена Бешеного Вепря, таветского рикса. Щит марегарикса не успел подняться навстречу снаряду — не успел на долю мгновения, и почти задел окантовкой летящее древко; окантовка ударила по древку снизу уже тогда, когда железный узколистный наконечник пронзил глаз Таргстена, и дротик, как рычаг, провернулся в ране, навсегда гася сознание и саму жизнь врага Хродира. Марегарикс не успел даже вскрикнуть — откинувшись в седле назад, он завалился спиной на круп коня, а затем и вовсе свалился на землю, оставшись левой ногой в стремени. Немедленно между Ремулом и его жертвой оказался телохранитель Таргстена — памятный еще по свадебной схватке здоровенный детина с топором — но тут же глаза марега странно округлились, и он, схватившись руками за поясницу, отпустил поводья, а затем завалился с седла вперед — из его спины на уровне поясницы торчало копье сарпесского ополченца.

— Мёртв! — заорал Ремул по-таветски как можно громче, — Таргстен Марегарикс мёртв! — и крик его немедленно подхватили находящиеся рядом сарпески и воперны.

Несмотря на то, что криков и шума вокруг было с избытком — похоже, этот выкрик почти десятка глоток услышал весь южный склон холма. И это резко изменило расклад. Всадники-мареги, потеряв командира, утратили также и нечто иное — если не храбрость и мужество, то понимание смысла дальнейших действий. Вместо того, чтобы всем вместе пробиваться вперед — сквозь массу ополченцев, к вершине холма и отряду Хелены — конные дружинники будто разделились: из оставшихся в живых восьми десятков примерно половина продолжила движение вперед, пара десятков бестолково крутилась на месте, отражая удары ополченцев со всех сторон, а еще пара десятков явно развернула коней, намереваясь выйти из боя — эти начали прорубать дорогу сквозь ополченцев уже не с целью выполнить приказ, а дабы спасти собственную жизнь.

Смерть Таргстена — а, вернее, весть о ней — будто бы открыла второе дыхание у ополченцев войска Хродира. Первый шок от удара конной сотни марегов уже прошел, сложная задача построиться на позиции сменилась на гораздо более понятную необходимость защищать себя и — по возможности — сбить с коня врага копьем, а враг явно утратил единый замысел действий… И ополченцы явно воспрянули духом. Отборная сотня конников-марегов перестала существовать — вместо нее появились где-то восемь десятков всадников, каждый из которых завяз в окружавших его врагах, пытавшихся поразить их самих и — что даже опаснее — их лошадей.

Копьем — в живот или спину всадника. Топором или мечом, если есть меч — по ноге конника или ноге коня; можно и метнуть топор, целя в шлем, но у дружинников это получается лучше. Ножом — в бок или живот лошади, им же — в глазницу шлема, в шею или в незакрытый доспехами пах упавшего с коня всадника. Да, на каждого убитого или тяжело раненого конного дружинника-марега приходилось два, а то и три павших ополченца — тяжелые секиры и мечи в умелых, привыкших к рубке руках разрубали от плеча до живота вместе с кольчугой, оглушали даже через крепкий шлем, крошили щиты, отрубая держащие их руки — но ополченцев было гораздо, гораздо больше.

Что стало последней каплей, заставившей конную дружину марегов искать не победы, а спасения?

Западные соседи таветов — кулхены — называли того же Бога, которого таветы звали Сегваром, иным именем — Туранэх. Кулхенские жрецы — друиды — говорили, что Туранэх держит в одной руке меч, а в другой — весы. Когда воинства сходятся в битве, каждое из них оказывается на своей чаше весов — какая чаша перевесит, тому войску Туранэх победу и присвоит. Чем больше в войске людей, чем тяжелее их оружие и толще металл доспехов — тем больше шансов перевесить свою чашу. И нередко бывает так, что в ходе боя весы не сразу приходят в стазис, а некоторое время колеблются.

На чаши весов упали топоры. Вернее, топор и две секиры.