Непризнанный рикс

Глава 1. Старый рикс и его гости

Нос ему пощекотало что-то пушистое и мягкое.

Не открывая глаз, молодой имперский центурион перевернулся на другой бок — лицом к стене. Нос ему щекотать не перестало.

Он с неохотой разлепил глаза, поворачиваясь на спину. Первым, что он увидел, был колосок, которым, собственно, и щекотали его нос. А вторым — лицо той, кто это делала.

— Хелена, — улыбнулся он, и, приподнявшись, схватил девушку за талию, а затем повалил на себя.

Та со смехом уперлась ему ладошками в плечи.

— Квент Ре́мул, — она быстро поцеловала мужчину в губы, — просыпайся давай. Тебя мой брат зовёт.

— Подождёт, — зевнул Ремул, — что случилось-то?

— Ильстан приехал, — ответила Хелена, — а с ним ваш какой-то. Важный такой, толстый, а шлем у него — во-о-от с такими перьями, — девушка с улыбкой села на живот Ремула и развела руками, показывая размер перьевого султана.

Ремул закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Кто это может быть, как думаешь? — не переставала говорить девушка, — Зачем приехал?

— Увидим, — сказал Ремул, — думаю… — что он думает, центурион не сказал. Объяснять хоть и любимой девушке, но всё же при этом лесной варварке, кто такой имперский чиновник, было с точки зрения Ремула слишком сложной — во всяком случае спросонья — задачей.

— Как ты думаешь, — продолжала мило щебетать лесная красавица, — почему он приехал?

Центурион вздохнул.

— В гости, — сказал он, подобрав наиболее близкое и понятное девушке выражение, — дружеские дары от народа Ферры, видимо, привёз. Ну и Ильстана заодно, хотя я и не понимаю, его-то зачем.

Хелена улыбнулась:

— Может, тоже в гости, — она пожала крепкими плечами — предметом восхищения Ремула. Центуриону всегда нравились девушки, подобные тем, которых увековечил в своих знаменитых статуях мирийский ваятель Туламион — а изображать этот скульптор отчего-то предпочитал женщин-воинов, будь то именитые гладиатриссы Большой Арены Ферры или полулегендарные девы-воины народа амасов. Хелена обладала именно таким типом фигуры. На примере Хелены Ремул не раз думал о том, как странно капризные Боги распределяют блага для людей: многие ферранские женщины упорно посещали гимнасии, а то и особые гладиаторские школы — всё ради обретения здорового подтянутого тела; а вот лесной красавице, которая не то, что не знала о гимнасиях и упражнениях, а даже не могла представить, чтобы кто-то платил за то, что потеет в тренировочном зале, идеальное с точки зрения ферранского патриция тело досталось просто в дар, безо всяких усилий и упорных занятий. Надо заметить, что среди таве́тских девушек такое телосложение встречалось довольно часто — наверное, каждая третья девушка могла похвалиться тем, что не уступит иному юноше, пусть и не на войне, но на охоте точно.

— В гости в собственный дом, — произнес Ремул по-феррански, но Хелена поняла его — центурион довольно много учил ее своему родному языку, и небезуспешно.

— Так что за толстый приехал-то? — спросила, почесав пальчиком тонкий вздёрнутый носик, светловолосая красавица, — какой-то ваш ландарикс, что ли?

Ремул в очередной раз изумился интуиции своей избранницы.

— Точно, — сказал он, — полагаю, это Кес Се́рпул Унула, наместник Северной Цислимесной Таве́тики, и друг, точнее клиент, моего отца.

Хелена непонимающе помотала головой, отчего ее волосы, не заплетенные в косу, рассыпались по плечам широким пышным водопадом, заставляя Ремула замереть от восхищения.

— Я поняла только слова «Таветика» и «Север», — вздохнула девушка, — это Таветенланд и Норд по-нашему, верно? А остальное?

Ремул прикрыл глаза.

— Северная Цислимесная Таветика, — сказал он, — это наше, ферранское название для земель, что лежат прямо перед Ли́месом, если смотреть со стороны Ферры, то есть с юга. То, что лежит за Лимесом — это Транслимесная Таветика, и тут нет имперской власти. Наместник — это такой рикс, только не рикс племени, а рикс земли — то есть, как ты правильно сказала, ландарикс, и его ставит на эту землю большой имперский рикс — сам Император.

— А что значит «клиент»? — улыбнулась Хелена, — что-то вроде слуги? Или должника?

— Нет, то есть не совсем, — поморщился Ремул, — это вроде как… У вас, таветов, такого нет, поэтому мне трудно будет объяснить. Это что-то вроде младшего товарища, о котором надо заботиться — а тот в ответ проявляет верность.

— Как дружинник у рикса! — нашла аналогию Хелена, — рикс кормит дружинника со своего стола, но дружинник сражается за рикса.

— Точно, — центурион широко улыбнулся, — патрон и клиент — это как рикс и его дружинник.

— И что он здесь хочет? — Хелена оперлась ладонями в плечи лежащего на спине Ремула.

— В точности не знаю, — сказал Ремул, — но я точно знаю, чего хочу я.

С этими словами он обнял девушку, положив руки ей на бока; Хелена в ответ довольно улыбнулась, но приложила пальцы к его губам.

— Я и сама того же хочу, — таветка облизала губы, — но после свадьбы. Я всё-таки риксова дочь, хундрарикс Квент Ремул. Пока довольствуйся тем, чему сам меня научил, хитрый южанин…

Хелена наклонилась вперед, быстро поцеловала центуриона в нос и встала с его ложа, потянув руку Ремула за собой.

— Тебя вообще-то Хродир ждет, — напомнила она, — это он меня к тебе послал. Наверное, что-то важное сказать хочет, а ты тут валяешься и его сестру соблазняешь. Вставай давай, друг народа вопе́рнов. Вечером всё равно к тебе приду, тогда и продолжишь меня соблазнять… по-всякому…

— Не могла бы ты отвернуться? — сказал Ремул, — я сейчас вставать буду.

— Не-а, — сказала Хелена, — не могла бы. Ты гость народа вопернов, а я — дочь Вопернарикса. Ты не можешь мне указывать. Вставай, вставай, — ярко-голубые глаза Хелены смеялись, хотя улыбку девушка умело сдерживала.

Ремул издал притворно-страдальческий стон, откинул шкуру, которую использовал в качестве одеяла, и покинул, наконец, теплую кровать. Кроватью у таветов считалась очень широкая лавка, покрытая овечьими шкурами в несколько слоев.

Хелена откровенно разглядывала центуриона — она делала так постоянно, когда оставалась наедине с Ремулом, и тот по какой-либо причине был без одежды. Ремул каждый раз смущался под ее взглядом — смущало его и умение Хелены смеяться одними глазами, сдерживая улыбку, и та варварская открытость и непосредственность, с которой девушка рассматривала то, что принято скрывать одеждой.

Ремул решил, одеваясь, продолжить разговор по делу — иначе он от смущения не смог бы нормально собраться.

— Кес Серпул Унула, тот самый «толстый», — сказал центурион, направляясь мимо Хелены к лавке, на которой была сложена его одежда, — скорее всего, приехал засвидетельствовать в очередной раз дружбу наших народов. Может, в договоре что-то поправить хочет, или просто навещает всех друзей Ферры за Лимесом — вас, то есть вопернов, а также тарутенов и ругтанов, то есть ваших… хм… наших соседей на востоке и западе — они тоже друзья Ферры. Всё равно же надо и вам дары привезти, и от вас принять…

Ремул натянул льняную ферранскую тунику и штаны — не короткие, до колена, как носили в столице — Ферре, а до самых щиколоток — такие же, какие были у варваров — таветов, среди которых он был «гостем» уже третий год. Правда, сделаны штаны были не из кожи, льна или шерсти, как у таветов, а из недавно вошедшего в моду в Ферре заморского полотна — хлопка, что привозили купцы из хатту́шских земель. Эти штаны в свое время произвели среди таветов настоящий фурор, да такой, что Ремулу пришлось выписать себе из Ферры еще пару таких же — для старшего сына вождя, Хро́дира, ставшего ему за время пребывания здесь если не настоящим другом, то уж точно близким приятелем; и для самого полезного с точки зрения молодого феррана человека в племени — старого шамана-сказителя, или, как называли таких людей сами таветы, крофтмана, по имени Орто. Оба приняли эти подарки с восторгом, однако ухаживать за такой тканью умел только Ремул — поэтому Хродир использовал эти штаны только как парадные, а у старого Орто они давно прохудились, и тот посмеивался над «неумёхами-южанами, что не в состоянии даже сделать прочные портки». Ремул не обижался на друзей-варваров.

Проходя мимо единственной, не считая полки с любимыми книгами, ферранской вещи в своем доме — изящного столика с выставленными на нем фигурками родовых ларов дома Ремулов Ареогов — центурион на миг замер и слегка наклонил голову, отдавая ларам хотя бы такую дань почтения. Куда бы не занесла воля Империи офицера, дом оставался домом…

Хелена вдруг отвернулась и опустила голову.

— Что погрустнела, маленькая? — Ремул нежно взял Хелену за подбородок пальцами и приподнял голову, увидев, что по нежной щеке лесной красавицы течет слезинка.

— А тебя не заберут от меня? — во взгляде Хелены появилось напряжение, — Ильстан же возвращается… а ты же тоже… гость! — девушка отвернулась и закрыла лицо ладошками, — вдруг твои южане другого гостя привезли?

Ремул обнял ее сзади за плечи, прижался к ней широкой грудью и уткнулся носом ей в затылок — ростом Хелена была лишь ненамного ниже имперского офицера.

— Что ты, беляночка моя, — сказал Ремул, — не привезли. Я не просил замены, и не попрошу.

— А если решили без тебя? — сквозь всхлипывания спросила девушка.

— Не могли, — криво усмехнулся Ремул, — а если произошло невозможное — то я клянусь, что заберу тебя с собой в Ферру. И тот, кто мне помешает, отведает моего клинка.

— А если тебе будет мешать в этом Хродир? — хмыкнула блондинка.

— Хродиру просто в нос дам, — ответил Ремул, — по-братски.

Хелена прекратила всхлипывать, повернулась лицом к Ремулу и обняла его.

— И кем я тебе там буду? — уже более спокойно спросила она, — сколько у вас, ферранов, может быть жен? Какой по счету я буду? Или вообще — рабыней? Я же, как это по-вашему… варварка?

— Я сделаю так, что у тебя будет гражданство Империи, — Ремул как можно бережней прижал девушку к себе, — и женюсь на тебе и по ферранскому, и по таветскому закону. Перед лицом Богов Ферры и Богов и Предков Вопернов. Ты, между прочим, по нашим законам — патрицианка, так как дочь рикса.

— Всё вы, имперцы, врёте нам, бедным и наивным северянкам, — надула губки Хелена — похоже, скорее притворно, нежели искренне.

Ремул покачал головой:

— И что мне сделать, чтобы ты успокоилась?

— Я подумаю, — вздохнула Хелена, — пока обещай мне только одно. Что никогда по своей воле не оставишь меня.

— Обещаю, — сказал Ремул, накидывая длиннополую таветскую шубу, — что никогда не оставлю тебя, Хелена дочь Хельвика, рикса народа вопернов из земель таветов.

Из хижины, какую таветы называли «хус», ставшей за почти три года Ремулу домом, они вышли, держась за руки. В принципе, их отношения не были столь уж необычными — против смешанных браков не возражали ни имперские законы, требующие наличия ферранского гражданства у обоих молодоженов, но абсолютно безразличные к их происхождению по крови, ни таветские традиции, ибо таветы, жившие в своих лесах разрозненными родами и не особо большими племенами, старались сократить инцестные связи любыми возможными способами — а посему смешанные браки, даже с далекими южанами, в целом одобрялись. Нельзя, конечно, сказать, что Хельвик как-то поспособствовал развитию отношений между дочерью и ферранским гостем, но вот то, что рикс знал об этих отношениях и смотрел на них если не благожелательно, то вполне терпимо — это было однозначно и очевидно.

Необычными в их отношениях были два момента. Во-первых, Ремул, будучи молодым утонченным столичным патрицием, отчего-то не рассматривал Хелену так, как это бы делал человек его круга — то есть как временное увлечение, как экзотическую игрушку. Напротив, центурион питал к лесной светловолосой красавице самые искренние чувства, и даже отписал домой о своем желании жениться на ней. Ответ из дома пока не пришел — впрочем, Ремулу было по сути всё равно, что там считают его матера и патер относительно его, Ремула, выбора спутницы жизни. Ибо выбор уже сделан, а родня будет просто поставлена перед фактом. Вторым моментом было то, что выбор Ремула был столь решительным и безоговорочным, что ферран принял чужие для себя, но родные для невесты таветские правила — и за все два года активных отношений между ним и Хеленой ни разу не произошло то, что заставило бы вопернов говорить о «нарушенной чести невесты». Про более утонченные вещи, вполне осуществимые между любящими друг друга юношей и девушкой, таветские правила не упоминали, чем Квент Ремул Ареог, ферранский патриций, и Хелена Хельвиксдотта, дочь таветского рикса, пользовались при каждом удобном случае; то удовольствие, что научились приносить друг другу молодой, но искушенный ферран и его способная ученица, формально не нарушало варварские обычаи хотя бы потому, что, в отличие от весьма понятной «чести невесты» в этих обычаях не упоминалось.

Надо заметить, что «нетронутость» невесты строго соблюдалась не всеми таветами. Вопрос отсутствия добрачных связей у невесты волновал таветов исключительно по той причине, что у мужа не должно было возникать сомнений в происхождении его детей, ибо передавать наследство чужим отпрыскам было неправильно. Поэтому по-настоящему строго честь невесты блюли в высших слоях таветского общества, а среди простых родовичей, которым и в наследство-то особо отдать было нечего, нравы были гораздо проще и свободней. Главным богатством бедных таветов были дети — не как абстрактные «продолжатели рода», а как домашняя рабочая сила; вопрос происхождения таких детей мало кого волновал. В большинстве таветских племен вообще поощряли добрачные связи взрослых девушек, и, более того, замуж девушка выходила, только доказав свою способность рожать здоровое потомство; «нетронутая» девушка в таком племени в качестве невесты не была интересна никому. Поэтому, будь Хелена не дочерью рикса, а простой таветской девушкой, ее с Ремулом телесная связь, скорее всего, началась бы с момента, когда они друг другу приглянулись, и ни о какой свадьбе до появления совместных детей речи бы не шло.

Ремул «гостил» у таветского племени вопернов уже почти три года. Заключая союз с любыми варварами, Ферранская Империя не только подписывала с ними договор, где скрупулёзно перечислялись все нужные положения, но и менялась теми, кто назывался в договоре «гостями». «Гости» были, естественно, не совсем равнозначны: со стороны варваров отдавался, по сути, заложник, а со стороны ферранов — скорее соглядатай, военный советник, звено цепи связи и агент влияния в одном лице. Со своими «гостями», то есть варварами, ферраны обходились так, что назад, в свое племя, возвращался такой же агент влияния — во время жизни в ферранской метрополии «гостю» мягко, но настойчиво прививались имперская культура, имперские ценности, имперский образ жизни, имперская цивилизованность и прочие вещи, делавшие вчерашнего варвара если не имперцем, то человеком, непременно считающим Ферранскую Империю средоточием всего хорошего, доброго и светлого, хотя бы по варварским представлениям, что может быть под небом этого мира. «Гости» от варваров брались обычно из семей правителей — желательно, старшие сыновья; впрочем, были и исключения — например, от вопернов в этот раз гостем был младший сын правящего вождя Хельвика — Ильстан, тогда как его старший сын — Хродир — остался в племени. «Гости» могли подвергаться ротации — например, от тех же вопернов до Ильстана «гостил» у ферранов его дядя — ныне покойный брат Хельвика и сын деда Ильстана и Хродира, а у вопернов от ферранов гостил, соответственно, центурион Мариул из имперской службы разведки. Три года назад умер отец нынешнего рикса Хельвика, и Хельвик подтвердил договор — тогда и произошла ротация «гостей». Ильстан поехал вместо Хродира по чистой случайности — Хродир тогда сильно заболел, и дорогу до Ферры бы в том состоянии просто не пережил; впрочем, уже через месяц он был вполне здоров, но было уже поздно: Ильстан уехал гостить. Мариула же по старости лет тяготил довольно сырой и прохладный климат Таветского Леса, и он попросил замены; вместо него прислали Ремула, гораздо более молодого и не столь чувствительного к климату.

У любого «гостя» от Империи, живущего среди варваров, было несколько задач, которые можно было назвать «представление интересов Империи в диких лесах с диким населением». Однако на практике основной задачей был сбор информации о племени, в котором проживал имперский «гость», и передача этой информации имперским властям. Связаться со своими «гость» мог двумя способами: либо доехать до Лимеса и передать сообщение устно — благо, «друзьями Империи» были в основном племена, проживающие непосредственно у Лимеса и играющие роль буфера против своих воинственных северных соседей; либо отправить почтовую птицу — этот вид связи применялся в экстренных случаях, когда сообщение было необходимо передать срочно, причем сразу в Ферру. У «гостей» обычно было в запасе две или три таких птицы. К лапке каждой из них был прикреплен шнурок с печатью, созданной в Коллегии Жрецов Ферры — достаточно было сломать такую печать пальцами, и птица молнией устремлялась в Ферру, достигая имперской столицы менее, чем за двое суток. Птичке такой полёт обычно стоил жизни, но ради стратегических интересов Империи птичек было не жалко. Кормить птиц было не утомительно, но важно было не забыть об этой ежедневной процедуре. Ремул иногда забывал, компенсируя свою рассеянность на следующий день двойной порцией еды для крылатых вестников.

А вот с обратной связью — то есть с получением Ремулом сообщений от ферранов — были определенные трудности. Единственным способом передать «гостю» информацию было, по факту, дождаться, пока Ремул прибудет на Лимес, где и сообщить ему нужные сведения.

По сути, иных обязанностей у Ремула среди вопернов особо не было, поэтому и получилось так, что ферранский центурион — или, как называли ту же офицерскую должность сами таветы, «хундрарикс» — то есть «рикс сотни воинов», «сотник», влился в жизнь племени. Он быстро сблизился со старшим сыном вождя Хельвика Вопернарикса — Хродиром Хельвиксоном, благо, был младше него всего на год — и отношения их стали со временем настолько теплыми, что Хродир без каких-либо возражений принимал взаимный интерес своей сестры Хелены и ферранского офицера.

Ремул шел по селению, держа Хелену за узкую теплую ладонь.

— Отец с утра на охоту уехал, — сказала Хелена, — если бы он знал, что прибудет этот ваш толстый ландарикс — остался бы здесь, дорогого гостя встретить.

— Так вот почему меня Хродир зовет, — усмехнулся Ремул, — помочь со встречей?

Хелена только хитро улыбнулась в ответ.

Сейчас стояла зима. Деревья во всем Таветском лесу — и в главном селении вопернов, именовавшемся Вопернхусеном — были покрыты большими белыми шапками снега. Ветер мог сдуть эти шапки с верхних веток, но до нижних ему в густом лесу, где перемежались дубравы с мощными, в три человеческих охвата, дубами и ельники с разлапистыми колючими ветвями — до нижних ветвей ветру было не добраться. Снеговые шапки лежали и на крутых, достающих почти до земли, крышах низкостенных деревянных таветских хусов с узкими, залепленными слюдой или пузырем оконцами, и на покатых крышах «холодных» хозяйственных построек, чьи стены были сложены не из толстых бревен, а из обмазанных глиной больших плетеных щитов, и на почти плоских дощатых крышах сторожевых башен, стоящих на окраинах селения, и на местами бревенчатой, а местами дощатой изгороди, служившей скорее для защиты от волков и медведей — да еще чтобы скот не разбредался, нежели в качестве серьезного укрепления от вражеского набега. Ибо для защиты от двуногих врагов воперны, как и все таветы, полагались не столько на крепость частоколов, сколько на крепость мышц всех мужчин племени, а в особенности — дружины вождя.

Воперны же, как самые южные из живущих за Лимесом таветов, полагались не только на себя.

Глаз путешественника, вздумавшего бы в те времена объехать все таветские земли — и северные, и южные — заметил бы, что многие южные племена таветов, даже и небольшие, вроде вопернов, живут заметно зажиточнее, нежели северные их сородичи. Зажиточность эта проявлялась скорее в малозаметных на первый взгляд мелочах, однако для человека опытного эти «мелочи» могли сказать много. У южных таветов общинные постройки — «Большие дома», Гротхусы, часто имели окна с цветными стеклами, а у северных окна закрывались бычьим пузырем или слюдой; у южан зимой по поселкам сновали завезенные когда-то ферранами кошки — особенно в районе общего амбара, ломящегося от зерна, у северян же кошки если и были, то зимой сидели по домам; у южан были общинные коровники, позволяющие собирать для выпаса стадо целиком, а северяне обходились стойлами при домах — им не надо было кормить больше одной коровы на двор; наконец, у южан дружинники напоказ выставляли рукояти мечей с драгоценными камнями, а у северян было оружие попроще. А если бы путешественник зашел в гости к риксу — да и любому уважаемому члену племени — то увидел бы, что южане пили из серебра и хрусталя, а северяне — из глины или вообще из долбленого дерева; стены комнат у знатных южан зачастую покрывали ковры, хоть и не было у таветов ковроткачества, а у северян — домотканые гобелены с простым строгим узором или вовсе сшитые шкуры; наконец, троны южных риксов были обильно украшены золотом и камнями, а северных риксов — искусной резьбой по дереву. Причина столь заметной разницы в зажиточности крылась совсем не в климате и не в лучшей охоте — наоборот, северные таветские земли были не в пример южным богаче речной рыбой, пушниной, дикой птицей и лесными оленями, хотя и беднее на урожай; причина была в близости Лимеса.

Воинственные таветы, равно как и не менее воинственные кулхены и роданы, и в древние времена, и сейчас считали своих соседей законной добычей. Ферраны среди перечня добычи занимали одно из приоритетных мест: свою нынешнюю силу они набрали далеко не сразу, и казались лесным обитателям менее опасными, нежели восточные или западные соседи. Западные соседи таветов, кулхены, брали Ферру два раза: один раз ее сожгли, так что город пришлось отстраивать на старых фундаментах заново, а другой раз ограничились разграблением с массовой резней и угоном в рабство большей части жителей. Ферра одно время даже платила дань кулхенскому племени бовуев, считающемуся самым «старшим» и сильным среди кулхенских народов. Таветы никогда не были столь многочисленны, как кулхены, зато считались не в пример более свирепыми и дикими: до Ферры они не доходили ни разу, но являлись перманентным кошмаром северных ферранских поселений, ежегодно в конце лета устраивая себе развлечение в виде набега с целью пограбить имперцев, как раз собирающих в эту пору урожай с полей. Восточные же соседи таветов — роданы, называющие себя на своем языке «роданичи» и «сармичи», не представляли непосредственной угрозы коренным землям Ферры, однако восточные провинции Империи в свое время пережили даже не набеги, а полномасштабные вторжения этого не в меру воинственного в сравнении даже с таветами народа.

Лет двести назад Империя, находившаяся на пике военной мощи и агрессивного расширения, решила раз и навсегда разобраться с угрозой северных варваров. С кулхенами частично получилось, с таветами — не получилось совсем, а с роданами получилось скорее дипломатией, нежели военной силой, и то — условно. Для всех вовлеченных в эту войну, вошедшую в ферранскую историю как Великий Северный Поход, народов, она оказалась столь судьбоносной, что и через двести лет влияла на расклад сил в этих землях.

Именно после этой кампании, не самой удачной на таветском направлении, имперцы создали Лимес — пограничные укрепления, отгораживающие собственно имперские земли от территорий, населенных таветами и непокоренными племенами кулхенов и роданов. Основной частью Лимеса была деревоземляная стена высотой около трех человеческих ростов; через каждую тысячу шагов стена имела башню, возвышающуюся иногда на десять ростов человека. На расстоянии дневного перехода с внутренней стороны Лимеса располагались каструлы — большие укрепленные форты, практически пустые большую часть времени, но готовые в любой момент принять по полносоставному имперскому легиону каждый. Западная часть Лимеса проходила по протекающей с юга на север реке Аре — широкой, полноводной и непреодолимой без хорошей инженерной подготовки, а хороших инженеров у таветов никогда не было. Поэтому эта — речная — часть лимеса не имела полноценной стены, ограничиваясь валом и частоколом на нем, возведенным на левом — западном — берегу Аре, благо, именно этот берег был высоким. Ближе к нижнему течению Аре Лимес круто поворачивал на запад, снова становясь стеной и отделяя Кулхенику Цивилизованную, как называли завоеванную территорию ферраны, от Кулхеники Дикой, населенной непокоренными северными кулхенскими племенами. На востоке же Лимес проходил по другой крупной водной артерии — реке Тарар, текущей с севера на юг в основном среди крутостенных скалистых холмов и представляющей собой на большем ее протяжении непреодолимый рубеж; ближе к нижнему течению Тарара Лимес переходил на левый берег и ненадолго заворачивал на восток, отделяя коренные земли давно уже покоренных ферранами транстарарских мирийцев от территории, населенной роданами и степными племенами. Однако южнее Лимес снова сворачивал к Тарару, уступая часть нижнего течения этой реки юго — восточным соседям Империи — державе народа хаттушей, Хаттушате. На юго — восточной границе имперский Лимес был построен по предгорьям Хамасского хребта — за хребтом начинались основные земли хаттушей, которые, опасаясь ферранов не меньше, чем ферраны — их, возвели в горах собственный Лимес, не уступающий по грандиозности размаха ферранскому. Не было Лимеса только на южных границах Империи — земли ферранов там упирались в море, и единственной известной сушей за этим морем был обширный Полуденный Архипелаг, составленный Богами из тысяч мелких и сотен крупных островов. Ближайший остров отстоял на четыре дня пути при попутном ветре, и был полностью колонизирован ферранами лет триста назад; острова, лежащие южнее, были давным — давно открыты ишимскими колонистами, однако заселены были по большей части аборигенными дикими племенами, и лишь изредка встречались торговые фактории ишимов, скупавших у местного населения редкие товары для перепродажи на рынках всей известной Ойкумены.

Везде, где она проходила, стена Лимеса была очень искусно вписана в местность — здесь неоценимую помощь оказали кулхенские союзники ферранов, обладающие просто природным чутьем на инженерное использование ландшафтов. Зачастую местность перед стеной была заболочена либо завалена непроходимым буреломом; там же, где лес подступал вплотную к Лимесу, ферранские легионеры вырубали широкие продольные полосы, не позволяющие варварам незаметно подобраться к стене.

Изначально Лимес охранялся силами имперских легионов. Однако вскоре в Ферре пришли к мысли, что держать там пять-шесть легионов постоянной готовности — в то время, когда они нужны на других направлениях — слишком накладно, и был найден гениальный, как казалось имперским чиновникам, выход. Для охраны лимеса были созданы три специальных легиона особого состава — из подразделений, предназначенных для быстрого марша и защиты стен. Каждый такой особый легион получил, помимо традиционно присваиваемого номера, свое направление. Так появились Leg Specicul XVII Kulchena Limesarul, Leg Specicul XVIII Taueta Limesarul и Leg Specicul XIX Rodana Limesarul. Эти легионы находились в постоянной готовности к переброске на угрожаемый участок лимеса в зоне своей ответственности, и были способны сдерживать мелкие набеги самостоятельно, а крупные вторжения — до подхода основной имперской армии с линейными легионами обычного, полевого, состава. Солдат пограничных легионов зачастую — особенно в армейской среде — называли не легионерами, а «лимесариями», что иногда имело обидный оттенок: слово «лимесарул» в просторечии всегда означало человека ограниченного. На деле лимесарии относились скорее к разведывательной коллегии, нежели к армейской — а оттого имели больше полномочий и привилегий, чем простые легионеры. Помимо этих легионов — которые представляли собой по сути пограничную стражу и таможенную службу одновременно — гениальность Ферранской Претории родила еще более экстраординарное решение.

У ферранов с незапамятных времен — даже со времен основания Ферры как изначально рядовой колонии мирийцев — была традиция «дружбы народов», в соответствии с которой любое племя могло быть объявлено «другом народа Ферры»; это означало военный союз, торговые связи и прочие обоюдно полезные вещи. Естественно, ферраны себя не обижали, и большинство таких союзов со временем перерождалось в неравноправное партнерство, где ферраны оказывались «старшим братом». Именно этот принцип и привел в итоге к образованию Империи.

Поэтому ферраны всячески пытались заполучить союзников среди племен, обитающих сразу за Лимесом. Эти племена служили военным буфером между полудикими, а то и откровенно дикими северными варварами и собственно Лимесом, обеспечивая своим присутствием время для реакции на угрозу с севера как пограничным легионам, так и — в случае полномасштабного вторжения — основной армии Империи. Дружба этих племен ферранами зачастую банально покупалась — оттого и ломились от зерна общинные амбары южных таветов, а риксы южан пили не только таветские меды, но и изысканные мирийские напитки из золотых и хрустальных кубков работы известных имперских ювелиров, сидя на вызолоченных тронах в покрытых коврами залах, и хвастаясь при каждой встрече с соседями усыпанными самоцветами ножнами своих мечей, чьи клинки были выкованы в хаттушских горных кузницах. Правда, южные таветы платили за ферранские тряпки и желязяки собственной кровью, проливаемой в стычках с таветами северными.

И вот сейчас центурион Leg Specicul XVIII Taveta Limesarul, молодой Квент Ремул Ареог, шел по центральному поселению друзей ферранского народа — таветского племени вопернов, сопровождаемый своей возлюбленной — дочерью Хельвика Вопернарикса, прекрасной Хеленой; шел он в общинный дом, где его ждали старший сын вождя — Хродир, и, вероятно, наместник Северной Цислимесной Таветики, прямой начальник Ремула — Кес Серпул Унула.

Дом рикса, также называемый Гротхус — Большой дом, имелся в каждом главном селении таветских племен. Служил он не только жилищем семьи рикса, но и домом для многочисленных домочадцев правителя — личных слуг и рабов, ближайших дружинников, зачастую — главного крофтмана племени; здесь же располагался Большой Зал, служивший для приема важных гостей и для крупных пиров, сюда же сносилась добыча после похода для того, чтобы рикс торжественно отмерял ее своим воинам по их заслугам. Вопернский Гротхус обладал, на вкус Ремула, настоящим варварским великолепием. Центральное, самое старое помещение Гротхуса было высоким, размером с трехэтажную ферранскую виллу, строением с крышей из настоящей красной черепицы — это была единственная черепичная крыша в землях вопернов. Это строение не имело полноценного второго этажа — на высоте второго этажа изнутри помещение опоясывала галерея со множеством комнат; центр же помещения образовывал Большой Зал с троном рикса. Со временем центральное строение обросло множеством пристроек — жилых и хозяйственных, образовав комплекс Гротхуса. Бревенчатые стены Гротхуса были выкрашены аляповатой ярко-желтой краской — в пику остальным домам Вопернхусена с некрашеными стенами. Резные ставни и обличья окон были окрашены ярко-красным, сами же окна имели слюдяные стёкла в кованых рамах, точно такие же, как на ферранских виллах. Широкий козырек входного крыльца Гротхуса покоился на шести столбах из бревен, покрытых искусной резьбой и раскрашенных яркими красками; дверь была окована фигурными железными полосами. С точки зрения таветов, все эти признаки свидетельствовали о наличии чувства прекрасного у создателей Гротхуса, хотя с точки зрения утонченного феррана это была яркая, аляповатая, по-варварски примитивная безвкусица, хоть и не лишенная своеобразного шарма. Ремул неоднократно ловил себя на том, что постепенно начинает принимать странную таветскую эстетику, которая в последнее время стала казаться ему уже не дикой, а вполне приемлемой.

На главной площади — если так можно назвать просторную площадку между ближайшими домами и самим Гротхусом — стояло несколько возов на полозьях. Возы были доверху, с горкой, нагружены полотняными мешками с крупными чернильными надписями «Зерно» на ферранском языке, что подтверждало догадку Ремула — ферраны привезли дары союзникам, и намерены получить дары ответные.

На крыльце стояли, шумно и весело переговариваясь на смеси двух языков, несколько вопернских дружинников и ферранских воинов. Судя по фиолетовому цвету подбоя шерстяных плащей, воины явно относились к ведомству Претория, что не оставляло сомнений в личности главы посольства — однозначно, это был наместник.

Ремул прошел мимо воинов. Преторианцы коротко формально отсалютовали ему — как-никак, центурион Претория; таветы приветствовали его короткими вежливыми кивками.

— Молодой Ремул, — Кес Серпул Унула, наместник Северной Цислимесной Таветики, улыбался широкой дружелюбной улыбкой сытого кота, — приветствую тебя, центурион!

Чиновник встретил офицера сразу за дверями Гротхуса, широко разведя руки для объятий.

— Уважаемый Кес Серпул, — Ремул улыбнулся в ответ и обнял земляка, — рад приветствовать тебя на земле вопернов, друзей ферранского народа.

Столь театрально — демонстративное дружелюбие со стороны Серпула не удивило центуриона — хоть и было очевидно, что Серпул гораздо выше должностью, нежели обычный офицер — пограничник, но существовало одно обстоятельство, о котором удивленная этими дружескими объятьями свита чиновника могла и не знать. Серпул давно знал семью Квента, и, будучи более низкого, нежели патриции Ремулы Ареоги, происхождения, иногда вел себя так, будто набивался им в друзья. Во всяком случае, отец Квента — Марк Ремул Ареог, считал Серпула «полезным прохиндеем» и каждый раз оказывал ему хороший прием. Серпул любил сытно и вкусно поесть; в доме Ремула готовили так, что Серпул был там частым гостем. Квент предполагал, что своей карьерой Серпул обязан не в последнюю очередь и связям Ремула — старшего; сами же Ремулы иногда получали очень дорогие подарки, и Квент опять — таки лишь строил догадки относительно их источника, вспоминая кошачью улыбку между толстых щек Кеса Серпула.

Среди прочих воинов, стоящих недалеко от входа, Ремул выделил молодого, не старше лет пятнадцати, юношу — явно тавета, но одетого отчего-то по-феррански, с накинутым на плечи желтым шелковым плащом, украшенным леопардовой шкурой. Центурион понял, что этот юноша, скорее всего — Ильстан, младший брат Хродира; раньше Ремул его не встречал, но никем другим юноша оказаться не мог.

— Я привёз тебе письмо твоего почтенного отца, — негромко сказал меж тем Серпул, делая пригласительный жест и направляясь внутрь зала, — я не читал письмо, но мне кажется, что… Что твой отец чем-то сильно недоволен.

Речь наместника прервал грохот распахивающейся двери. В помещение ввалился запыхавшийся вопернский воин, вооруженный по-охотничьи: без щита, но с чехлом, полным дротиков, за спиной. От воина валил пар, и дышал он тяжело, с надрывом.

— Беда! — прокричал он, тяжело переводя дыхание, — рикс Хельвик ранен!

Все находящиеся в зале обернулись к вошедшему.

— Что? — сын Хельвика, Хродир, немедленно оказался рядом, быстрым объятьем приветствуя Ремула, — что случилось, храбрый Ингтар?

— Лесной зверь, — выдохнул воин, — не знаю, какой, следы прочесть нельзя. Рассек нашему риксу бедро и живот… Много крови…

— Да что за зверь-то? — Хродир, кажется, готов был рассвирепеть, — толком скажи!

— Да не понимаю я! — выкрикнул Ингтар, — твой отец вместе с Астальфом от нас оторвались, вперед погнали, а потом мы крик услышали. Мы за ними рванули — а там Астальф уже мертв, грудь и горло порваны, а твой отец лежит с рассеченным бедром и животом. Следов вокруг полно, но все занесенные, будто зверь ноги не прочно ставил, а волочил.

— Да духи ночи с этим зверем! — вскрикнула Хелена, — где отец?

— Везут сюда, — Ингтар оперся ладонями в колени, наклоняясь так, чтобы иметь возможность восстановить дыхание, — везут медленно.

Хродир глянул на Ремула и Хелену.

— Я еду навстречу, — сказал он, — кто хочет — идите со мной! — с этими словами сын рикса быстро надел круглую меховую таветскую шапку и выскочил за двери. Ремул, Хелена, Ильстан, несколько дружинников, даже сам Серпул и пара его воинов немедленно устремились вслед за ним.

Длинная, в два десятка мест, коновязь находилась у фасадной стены Гротхуса. Особо не разбирая, где чей конь, близкие рикса и его гости взлетели на спины лошадей — то есть все взлетели, а тучного Серпула подсадили его воины — и на рыси, переходящей в галоп, устремились к восточным воротам Вопернхусена — туда, куда утром выехал рикс с охотничьей партией. Впереди скакал Ингтар, указывая путь — от воина по-прежнему валил пар, и, похоже, он сознательно рисковал свалиться вечером с жаром, лишь бы спасти своего рикса.

Возвращающуюся в Вопернхусен охотничью партию встретили довольно быстро — не прошло и часа. Рикс Хельвик, еще далеко не старый, широкоплечий и крепкий, лежал на волокуше, составленной из двух длинных толстых жердей и прикрепленного сверху плетеного щита — такие волокуши охотники использовали для перевозки добычи. Конь, к седлу которого были прикреплены ремнями волокуши, ступал медленно и осторожно — всадник не понукал умного скакуна, и тот сам находил наиболее ровное и чистое место для прохода.

Хродир и Хелена соскочили с коней и подбежали к отцу. Вслед за ними подошел Ильстан.

— Папа! — Хелена схватила руку Хельвика, и только тут заметила, что рикс лежит без сознания, — папа, очнись!

Хродир присел на корточки и оглядел отца.

Длинная рана пересекала тело рикса, начинаясь от нижних ребер, проходя через низ живота и заканчиваясь на середине бедра. Зверь, похоже, бил когтями сверху вниз, вкладывая в удар немалую силу — и крепкий боевой пояс, и кольчуга — настоящая ферранская хамата, а не таветская «переплетенка» — были разорваны, будто от удара широкой боевой секирой. Штаны рикса, изначально из белого полотна с широкими алыми лампасами, были бурыми от пропитавшей их крови — похоже, перевязать раны Хельвика было попросту невозможно.

— Надо взять волокуши на руки, — сказала дрожащим голосом Хелена, — так мы сможем мягче его нести, чтобы не растрясти раны…

— Нет, — Хродир мотнул головой, — слишком медленно тогда понесем. Отец замерзнет насмерть, пока доберемся до Вопернхусена, он же много крови потерял, греться телу нечем. Чем быстрее приедем домой — тем больше шансов, что сможем хоть чем-то помочь. Ильстан, — Хродир обернулся к младшему брату, — быстро скачи в Вопернхусен, пусть целители будут готовы встретить отца.

— Что нужно от целителей? — быстро спросил Ильстан, мигом залезая в седло.

— Воду для промывки ран, — сказал Хродир, — и… и… — сын рикса в растерянности глядел на отца, не в силах сформулировать мысль.

Подошел Серпул в сопровождении главы своей личной стражи — огромного ферранского офицера-преторианца. Преторианец присел на корточки рядом с раненым.

— Такую рану у нас обычно зашивают, — пробасил он на более-менее правильном таветском, — но тут нужен очень опытный лекарь-хирургион. У вас, вопернов, есть такие?

— У нас есть несколько целителей — крофтманов, — сказал Хродир, — но вот этих, как ты сказал? Хируг… хирур… В общем, таких крофтманов у нас нет. Что он вообще умеет?

— Зашить рану так, чтобы кровь осталась в жилах, — преторианец глянул на сына рикса, — это вы можете?

Хродир медленно помотал головой.

— Наши целители умеют сводить и зашивать раны, — вздохнул он, — но не такие широкие и глубокие…

Раненого, с трудом дышащего и теряющего кровь рикса везли назад чуть больше часа. Быстрее было нельзя — все понимали опасность, которой подвергся бы рикс, если бы его волокуши подскакивали на неровностях пути. Толпа, среди которой были и целители, встретила печальную колонну, едва та подъехала к Гротхусу; волокуши с риксом взяли на плечи шестеро дюжих дружинников, и отнесли правителя на его ложе.

— Что мы можем сделать? — Хелена не отходила от не приходящего в сознание отца, — чем мы можем помочь?

— Отойдите, — сказал старый крофтман Орто, нагнувшийся над телом рикса и осматривающий края раны. Рядом с ним стояли его молодые помощники — тоже крофтманы, но не столь опытные: один из них держал таз с водой, другой — чашу с отваром, каким таветы обычно промывали раны.

— Выйдете все лишние! — по-старчески хрипло крикнул Орто, когда люди столпились настолько, что стали просто мешать своим присутствием, — Хелена, Хродир, Ильстан и Квент Ремул, можете остаться — поможете снять с рикса доспех и одежду…

То, что рикс к вечеру сумел прийти в себя настолько, что смог не просто открыть глаза, но и говорить — хоть и с большим трудом — Орто назвал чудом. Хельвик постоянно просил пить и постоянно пил, хотя Орто и настаивал, чтобы рикс пил не так обильно — всё-таки рана затрагивала и живот, причем были все опасения, что повреждены не только кожа и мышцы, но и внутренности.

Несмотря на все усилия Орто, к вечеру у Хельвика начался сильнейший жар. И старый крофтман, и Хелена провели всю ночь у постели рикса, накладывая примочки, промывая рану и давая раненому напиться… но, похоже, короткое время Хельвикова правления над вопернами подходило к концу. Рикс то впадал в забытье, бессвязно бормоча «тень… волк… кот… Астальф…», то выкрикивал команды, будто ведет дружину в бой, то вдруг приходил в сознание и пытался успокоить плачущую дочь. Несколько раз за ночь рикса навещали Хродир, Ильстан, Ремул и Серпул — но всё, что они могли делать, это лишь скорбно стоять у постели умирающего воина и наблюдать за попытками Орто и Хелены сделать хоть что-то для облегчения его боли.

Утром у дверей покоев Хельвика встретились Ремул и Серпул. Оба были не выспавшимися и угрюмыми.

— Придется мне, видимо, выполнить самую печальную функцию представителя друга вопернов, — вздохнул Серпул, проведя ногтями по отросшей за сутки щетине на щеке, — утверждать нового рикса… Вот уж не думал, что везу юного Ильстана не погостить в родном доме, а увидеть отца в последний раз…

— Утверждать? — переспросил Ремул, — извини, но воперны — народ из Транслимесной Таветики, они не нуждаются в утверждении рикса имперской администрацией.

Серпул печально хмыкнул.

— Во-первых, — сказал он, — договор о дружбе был подписан не вопернами в целом, а Хельвиком, — чиновник потер веко, — и продлевать его должен новый рикс. Мы тут оба, если ты забыл, находимся для представления интересов Империи, и, соответственно, должны подписать с вопернами новый договор. У меня не должно быть сомнений в том, что он будет подписан. Во — вторых, посмотри правде в глаза — без нашей помощи вопернов задавят. Не тарутены и не ругтаны, конечно — эти без нашей воли не сунутся — но вот сарпески, как я слышал, сговорились с марегами — а это уже прямая угроза вопернам.

— Как они могли сговориться? — устало спросил Ремул, — таветские племена не склонны сговариваться…

— Если у них нет общих врагов и общих интересов, — перебил Серпул, — а тут есть и то, и другое. Ходят слухи, что Курсто Сарпескарикс выдает свою дочь, Фертейю Курстдотта, за Таргстена Марегарикса — как думаешь, воперны смогут сдержать удар объединенных дружин двух племен?

Ремул пожал плечами.

— Не смогут, — резюмировал наместник, — поэтому я и хочу, чтобы следующий Вопернарикс чувствовал нашу поддержку и помощь. И поэтому я буду утверждать нового рикса вопернов, пусть знает, что Ферранская Империя хочет и может ему помочь.

В коридор вошли Хродир и Ильстан — обоим явно было не до сна в эту ночь. За ними следовали знатные вопернские мистуры, главы родов, хундрариксы дружины, родовые крофтманы… и ферраны из свиты Серпула. Всем, видимо, было очевидно, что пришел час прощания.

— Мы с тобой позже еще поговорим, доложишь мне о местных делах, — быстро и тихо сказал Серпул, — а сейчас мне необходимо сказать речь у постели Хельвика — иначе можем опоздать.

Все пришедшие вошли в покои рикса, встав в скорбном молчании вокруг постели в несколько рядов.

Сам рикс, бледный как полотно, лежал с закрытыми глазами, накрытый толстой меховой шкурой, изредка сжимая зубы от нестерпимой боли. Ремул испытал искренюю печаль, глядя на то, как еще совсем не старый воин стоит на пороге смерти. Отец Хельвика прожил гораздо дольше, и, хоть и сражался во многих боях, умер своей смертью. То, что случилось с Хельвиком, было несчастьем для народа вопернов, ибо сам Хельвик принял народ, будучи зрелым мужем, а вот Хродир лишь два года назад первый раз самостоятельно вёл свой отряд воинов в походе на сарпесков. Готов ли сын Хельвика принять риксрат — наверное, не знал даже сам Хродир.

Рядом с Хельвиком устало суетились Хелена и Орто — старый крофтман кивал носом, явно не справляясь с одолевающим его сном.

— Отцу совсем плохо, — вздохнула Хелена, — не сегодня, так завтра уйдет пировать к Богам и Героям. Рана не закрывается никак, то в жар, то в пот бросает…

Присутствующие скорбно помолчали.

Серпул подошел к Хельвику, мягко положил ладонь ему на грудь. Рикс открыл глаза.

— Имперец, — с трудом прохрипел он, — кто ты?

— Ты не узнаешь меня, друг Хельвик? — сказал Серпул на весьма неплохом таветском, — я — Кес Серпул Унула, мы с тобой…

— А, — перебил Хельвик, — извини, друг. Я сейчас себя-то не узнаю, — рикс попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила его лицо, — это правильно, что ты приехал. Порадуй меня перед моим уходом. Ты привёз зерно?

Серпул кивнул.

— Восемь возов, доверху нагруженных мешками с зерном, стоят у Гротхуса, и вопернам не придется голодать этой зимой, — он глубоко вздохнул, — но мне очень жаль, что уходит такой достойный человек, настоящий друг ферранского народа. Я лишь могу надеяться, что ты сможешь победить смерть и…

Хельвик опять криво улыбнулся.

— Друг имперец, — перебил он чиновника, — я не хочу побеждать смерть. Я приму ее с радостью. Хоть, может, это и недостойно воина — так говорить — но мне сейчас очень больно. Мне даже говорить больно, — рикс закрыл глаза и тяжело продышался, — так что я могу надеяться только на то, что попаду в Чертоги Героев.

— Ты был воином, — несколько пафосно сказал Серпул, — ты жил, как воин, и умираешь, как воин — от раны. Твоё место в Чертогах Героев.

— Да будут истины слова твои, — ответил Хельвик, — вот что: пусть все отойдут от моего ложа, а останется только молодой Квент Ремул, я с ним отдельно пообщаться перед уходом хочу.

Все присутствующие отошли так, чтобы не слышать, о чем пойдет разговор умирающего рикса и ферранского гостя. Ремул склонился к лицу Хельвика, чтоб тот мог говорить как можно тише.

— Обещай мне одну вещь, молодой хундрарикс, — тихо сказал Хельвик, — если ты хоть немного уважаешь волю умирающего воина, что был искренним другом твоего народа…

— Я уважаю твою волю, о Хельвик Вопернарикс, — медленно кивнул Ремул, — и исполню твои предсмертные слова.

— Женись на моей Хелене, — сказал Хельвик, — будь мужем ей и братом Хродиру с Ильстаном. Я понимаю, что ты — ферран, и, возможно, в Ферре у тебя уже есть жена, но…

— Нет у меня там жены, — Ремул кисловато улыбнулся, — а была бы — всё равно бы женился я на Хелене, но по вашим, таветским, законам. И я исполню твою волю, рикс Хельвик. Хелена будет моей законной женой. Единственной.

Хельвик выпростал руку из-под мехового одеяла и сжал запястье Ремула.

— Будь ты мне сыном, я бы гордился таким потомком, — всё так же тихо произнес тавет, — и теперь, когда и этот вопрос решен, я могу уйти спокойно. А теперь пусть подойдет Хродир.

Старший сын подошел к постели рикса, а Ремул присоединился к своим.

— Хродир, — сказал Хельвик, — на тебя я оставляю народ. Слушай же мою волю, ибо чувствую я, что не сумею встретить закат завтрашнего дня среди живых. Я уже вижу свет, что исходит меж открытых створок врат Чертогов Героев. Воля моя в том, сын мой Хродир, чтобы ты продолжил дружбу с ферранами. Их зерно нужно нам, наши мечи нужны им. Но не особо верь им: лично я доверяю из них только лично Ремулу, но никому больше. Заботься о народе и дружине, что я тебе оставляю. Заботься о Хелене — проследи, чтобы Ремул действительно на ней женился, он только что обещал это мне.

— Но…

— Никаких «но», сын, — оборвал возможную реплику сына рикс, — такова моя воля, и исполни ее в точности. Далее, заботься о брате твоем Ильстане, ибо тот еще слишком молод, чтоб заботиться о себе самостоятельно. Слушай советов Орто, он знает, о чем говорит. И еще. Когда я уйду, и по мне будет тризна — я хочу, чтоб на ней подали кабана. Я не сумел, сходи ты, добудь лесного хряка. Пусть хряк украсит мою тризну… — речь старого рикса начала терять связность, и он снова впал в забытье.

Хродир согласно кивнул.