Непризнанный рикс

Пролог. Часть вторая. Бык

Из-за закрытых ставен пробивался свет — значит, солнце уже взошло. Воя метели слышно не было, но с улицы раздавались крики и шум.

— Дозорные наши увидели хуршей, сюда примчались, — Арнульф был уже одет в овчинный тулуп, и теперь жена помогала ему нацепить поверх тулупа панцирь из плоских железных колец, вставленных в густо переплетенные кожаные ремешки, — я пойду к своим воинам, а ты, гость, беги к центру села. Там коровник, он большой, и туда сейчас все, кто оружие не держит, собираются. Ты-то тоже не боец, я погляжу. Стар для щита.

Старик кивнул и посмотрел на Рутхильду.

— Мое место рядом с мужем, — сказала таветка, поняв его немой вопрос, — не только твои эти, как их там… амасонки умеют копье держать. Мы, жены скульрадов, спину мужьям в битве прикрывали всегда, и если надо — сами на их место вставали. А ты беги. Не твой это бой, старик.

Гость поднялся с постели, накинул свой толстый шерстяной плащ, которым ночью накрывался, как одеялом.

— Выходим, — сказал Арнульф, закончив надевать на жену доспех поверх толстой дубленой кутки — такой же, как у него самого, панцирь из колец и ремешков. Вместо шлемов и воин, и его жена надели овчинные шапки мехом внутрь, обшитые всё теми же кольцами на ремнях.

Арнульф распахнул дверь, и все трое выбежали наружу.

Бой уже начался. Видимо, некоторая часть воинов-скульрадов в этом селении была готова к сражению всегда — именно они сейчас сдерживали врага, пока остальные бойцы спешно снаряжались в своих домах к битве.

Арнульф оказался прав — врагами были хуршы. Толпа этих существ прямо сейчас выбегала из леса. Держались полузвери не все вместе, а отдельными бойцами и небольшими группами. Крупные, массивные, значительно шире человека в плечах, одетые в грубые шкуры, они оказались вооружены лучше, чем можно было ожидать от диких нелюдей. Да, большинство из них, завывая по-звериному, размахивало каменными топорами, корявыми копьями и большими дубинами, но часть наконечников копий и лезвий топоров абсолютно точно блестели металлом.

— Они знают железо? — изумился странник.

— Они его не сами куют, — пояснил нахмурившийся Арнульф, — это то, что они у наших забрали. Всё, не мешай, коровник вон там, — воин махнул рукой по направлению к центру села.

— Я могу пригодиться, — начал было гость, но Арнульф только фыркнул, а Рутхильда, несильно оттолкнув странника древком копья, прошипела:

— Только тебя еще защищать в бою не хватало! Беги в коровник, старый дурень!

Странник вздохнул и подчинился. Впрочем, к коровнику он направился не сразу — несколько мгновений смотрел на разгорающийся бой.

В атакующих хуршей летели стрелы — скульрадские охотники умели обращаться с луком, и с десяток хуршей уже катались по неглубокому, выпавшему за ночь, снежку, воя от боли и пытаясь вытащить стрелу из раны. Некоторые из врагов уже добежали до куцей ограды селения — редких невысоких деревянных столбиков, соединенных перекладинами из жердей — и вступили в рукопашный бой со скульрадами.

В ближнем бою хурш страшен. Намного превосходя в силе человека, он может убить одним мощным ударом, даже не держа в руке оружия. Эти же были вооружены и явно готовы к схватке. Странник увидел, как хурш ударил копьем в выставленный щит скульрада — и человек не удержался на ногах; упав на спину, воин поднял щит, прикрывая живот от возможного следующего удара — но щит развалился на обломки досок прямо в его руке. Спасло воина лишь то, что в глазницу хурша-копьеносца, уже готового пришпилить копьем лежащего врага к земле, вонзилась метко пущенная стрела.

Вот очередной хурш одним ударом своей чудовищной дубины крушит перекладину ограды, вот он ступает на землю селения людей. Наперерез ему бросается сам Арнульф, держа пока топор на плече; Рутхильда держится на шаг позади мужа, не отставая, но и не приближаясь, дабы у Арнульфа была возможность шагнуть назад или отставить ногу в правильной стойке. Копье Рутхильда держит, как умелый воин — двумя руками, положив ближнюю к реверсу часть на плечо. Вот Арнульф сближается с хуршем, вот хурш поднимает над головой дубину, готовый обрушить ее на щит или голову врага — и тут же Рутхильда бьет копьем над плечом мужа, вкладывая в удар силу не только рук, но и шага-прыжка вперед. Даже далекому от воинского дела страннику понятно, что девушка делает так далеко не в первый раз, и в боевом умении не уступает даже дружиннику. Копье пробивает и шкуру, и незакрытую грудь хурша, и тот, взбулькнув, выпускает дубину из рук, мешком опускаясь на колени. Арнульф пинает его, толкая ногой от себя — и копье Рутхильды высвобождается для нового удара. А к паре приближается, завывая полным острых гнилых зубов ртом, следующий хурш, в руке которого блестит металлом топор…

Долго любоваться боем странник не планировал. Он быстро, но не переходя на бег, направился, куда указал Арнульф. Миновав несколько беспорядочно и тесно раскиданных жилых хусов, странник увидел невысокое длинное строение — ничем, кроме общинного скотного сарая, оно быть не могло.

К удивлению путника, внутри не оказалось никого. То есть никого из людей. Стояли в своих закутках, отгороженных жердочками, коровы, в дальней от входа половине сарая тесно сбились в блеющую кучу овцы — но людей не было. Куда же они делись, если Арнульф четко сказал, что все, кто не может держать оружие, соберутся тут? Может, здесь есть тайный люк, ведущий в подпол? Вряд ли — пол у сарая явно земляной, какой еще тут подпол… Может, люди прячутся в наваленной в дальнем углу копне сена? Но она явно не вместит больше трех-четырех человек. Может, людей, не способных держать оружие, в селении скульрадов нет? Тоже вряд ли — хоть их женщины, оказывается, по праву могут выходить на поле боя, но ведь хотя бы несколько женщин в селении могут быть на сносях; к тому же есть и старики, и дети, а они точно не воины.

Странник дошел до дальнего конца скотного дома — именно там сбились в кучу овцы. В темном углу обнаружилась дверь, которую старик раньше не заметил. Дверь, как оказалось, вела наружу — и, открыв ее, странник увидел множество следов, ведущих к недальнему лесу. На выпавшем вчера снегу было хорошо видно, что часть следов — детские, а это значит, что беззащитные жители селения, собравшись было в коровнике, решили не испытывать судьбу и попросту ушли в лес, дабы не достаться хуршам как добыча. Неужели они не верили в силу своих воинов?

Странник не стал следовать их примеру, вместо этого вернувшись к широкой двери, более похожей на ворота, через которую он зашел. Прямо напротив нее внутри сарая оказалось стойло, занятое огромным черным быком с длинными, в руку взрослого человека, рогами. Бык явно имел добрую примесь крови диких туров, еще недавно населявших Северную Таветику, и даже сейчас встречающихся в лесах Скульраденхема. Эти мощные и свирепые, несмотря на кажущуюся неповоротливость, животные были настоящими владыками леса — никто не мог сравниться с ними в силе, и встречи с ними избегали не только волки, но и медведи. Даже грозный рикс чащоб — шерстистый лось, легко убивающий человека простым взмахом острого раздвоенного копыта, старался не пересекаться с турами; впрочем, лоси жили в чаще, а туры — на лугах и полянах, поэтому пути их сходились редко.

Бык в стойле, конечно, не был чистокровным туром — тот бы с людьми не ужился, но, похоже, родившая его буренка любила отбиваться от стада и заходить в лес. Хозяевам, впрочем, это пошло только на пользу: такой бычок точно мог улучшить таветскую породу коров, не отличающуюся изначально крупным размером.

Увидев гостя, бык поднял лобастую башку от наваленного перед ним горкой сена, фыркнул и подвигал копытом, будто хотел что-то им раздавить, но иной агрессии не показывал — видимо, рогами и мясом в отца пошел, а кротостью — в мать. Понятно, почему его стойло расположили прямо напротив ворот — за таким вожаком стадо шло безропотно и охотно, и быка имело смысл выпускать на выгон первым.

Человек, осторожно, тихо и неторопливо ступая, прошел так, чтобы оказаться у следующего стойла, где мирно жевала свою жвачку обычная буренка. Взгляда от быка, тем не менее, он не отрывал, да и животное, кажется, опасалось выпустить из вида незнакомца, косясь на него большим темным глазом.

Шум боя приближался. Крики раненых, боевые вопли людей и хуршей, звон и треск оружия, казалось, с каждым мигом были всё ближе и ближе к коровнику. Скульрады явно отходили в центр селения под натиском жуткого врага, и, по прикидкам странника, через минуту он вполне мог оказаться прямо в гуще схватки.

Арнульф отбивался от наседающих хуршей умело и беспощадно. Трех дикарей сразил его топор, да еще двум отрубил руки, да четырех нелюдей навек упокоило копье Рутхильды. Но врагов было слишком много. Гораздо больше, чем обычно приходило к их селению — Арнульф не понимал, что могло заставить прийти сюда, наверное, с сотню, а то и больше, этих полузверей. Да не просто прийти, а сражаться яростно, отчаянно — будто хуршам вдруг стало понятно, как должен биться истинный воин. В прошлые набеги хуршы, получив отпор и потеряв десятую часть от своих, разворачивались и уходили в лес, искать более простую добычу — а тут, потеряв, наверное, четверть, если не больше, продолжали упрямо переть, несмотря на потери. Скульрады тоже теряли людей — не меньше, чем жуткий враг: всё же хурш намного превосходит в силе человека, и таветы сейчас держались только за счет сплоченности и умения сражаться единым строем. Однако усталость и раны грозили тем, что вскоре от защитников селения не останется никого. Вот падает под ударом огромной хуршьей дубины Кромо — старший дружинник скульрадов, лучший боец, кого знал Арнульф; не спасла Кромо даже его кольчуга, которой он по праву гордился. Вот ломается копье у Дагмара, друга Арнульфа — и воин, бросив обломок оружия в морду хуршу, вынужден быстро отбежать назад, чтобы обнажить меч — но преследующий его хурш настигает Дагмара и толкает его всем весом в спину, отправляя лицом в землю и наступая сверху.

На самого Арнульфа наседает огромный, больше других соплеменников, звероподобный дикарь. В отличие от сородичей, он носит на голове что-то вроде шапки, криво сшитой жилами из обрывков шкур, как и вся одежда хуршей. Вот он поднимает топор — настоящий, железный, явно таветской работы — легко занося его для косого удара от плеча. Рутхильда привычным движением посылает из-за спины Арнульфа копье, направив его в грудь хурша — но дикарь отводит удар рукоятью топора! В удивлении Арнульф невольно раскрывает рот: обычно хуршы, видя направленный в них удар, либо подставляют под него толстошкурую руку, либо пытаются схватиться за оружие врага — а тут дикарь сражается, как настоящий умелый воин!

Странник сделал аккуратный шаг вперед, оказавшись совсем рядом с быком. Ладонь человека медленно, неторопливо, спокойно легла на шею животного, оглаживая шерсть. Бык шумно выдохнул, но недовольства не проявил и руку не скинул. Человек шагнул еще ближе, ступня его оказалась рядом с мощным копытом. Ладонь аккуратно прошла по бычьей шее выше, огладила основание огромного рога и легла на выпуклый лоб зверюги.

Странник прикрыл глаза и что-то тихо зашептал — настолько тихо, что слышал его только бык.

Отразив укол Рутхильды, едва удержавшей копье после такого движения, хурш бьет топором — Арнульф успевает подставить щит, но сила удара настолько чудовищна, что щит трещит, а рука скульрада сразу немеет, опускаясь плетью. От следующего удара полузверя Арнульфа теперь может защитить только кольчуга — но воин понимает, что не станет она серьезной преградой для топора в нечеловечески мощных лапищах. Остается только одно — уйти из-под следующего удара шагом назад и в сторону; главное, чтобы Рутхильда поняла этот маневр без объяснений. Арнульф шагает назад в тот миг, когда топор уже готов обрушиться на его плечо — и Рутхильда не подводит, отпрыгивая в сторону и посылая копье в бок хурша, под ребра.

Со страшным треском и грохотом разлетаются на доски ворота коровника. Могучий черный тур с горящими алым цветом глазами, грохоча копытами, выбегает наружу. Он на миг замирает, задирает к небу голову, и из его глотки раздается вовсе не коровье «му-у-у» — а протяжный низкий гул, в котором слышны небывалые для быка рычащие ноты. Не бычий это рёв — а гул боевого рога в руках гиганта.

Воины оборачиваются на этот звук — и хуршы, и скульрады. Бык, извергая ноздрями пар, обводит всё перед собой медленным, тяжким взглядом, роя землю копытом… и берет разбег. Поначалу его движение обманчиво медлительно, но с каждым шагом он всё ускоряется — и вот уже земля ощутимо дрожит, когда мощный зверь переходит едва ли не в галоп. И люди, и хуршы смотрят на него с растерянностью и опаской — такой мощи не убоится разве что совсем не ведающее страха создание.

Люди успевают уйти с дороги зверя, а более медлительные хурши — нет.

Первого хурша, оказавшегося у него на пути, бык даже не заметил, просто сбив массой на землю и стоптав, не останавливаясь. Второго дикаря, замахнувшегося на быка каменным топором, зверюга надел на рог, пробив туловище насквозь; коротко мотнув головой на бегу, он скинул мешающее тело. Третьего, предусмотрительно отошедшего на шаг в сторону, бык на бегу угостил боковым ударом рога в голову, сломав дикарю шею.

Мощный зверь чуть замедлил шаг, вращая лобастой башкой и выискивая новую цель.

Первым поняла, что происходит, Рутхильда.

— Он с нами! — громко заорала она, — наш Муунир, наш рикс стада, решил помочь нам!

До скульрадов, всё ещё опасливо глядящих на зверя, дошло не сразу — многие всё еще держали щиты против быка, будто щит тут мог хоть чем-то помочь.

Зато дошло до хуршей, звериным чутьем понимающих опасность, исходящую от рогатого гиганта. То один, то другой полузверь оглядывался в сторону леса — откуда они явились — и, поначалу пятясь, делая угрожающие выпады и рыча на воинов-скульрадов, затем разворачивался и бежал со всех ног, даже не оборачиваясь ни на врагов-людей, ни на страшного быка.

Скульрады преследовали их, но, опасаясь приближаться, старались не догнать врага, а поразить его в спину выстрелом из лука или броском дротика.

Лишь одна группа хуршей, с самого начала боя держащаяся вместе, не поддалась общей панике. Эти дикари стояли, конечно, не строем, но весьма плотно, ощетинившись оружием. В центре группы, закрытая со всех сторон телами соплеменников, стояла высокая — на голову выше других хуршей — грузная фигура.

— Да это же их рикса! — закричал кто-то из воинов, указывая на нее.

— Или ведьма! — подхватил другой голос, — они же Духам Ночи служат, у них точно ведьмы есть!

Самка — кем бы она ни была — сложила широкие ладони перед лицом рупором и издала низкий вой, и, будто подчиняясь ему, побежавшие было хуршы начали замедляться и останавливаться. Некоторые из них разворачивались и спешили присоединиться к защитникам своего матриарха.

Взгляд быка, горящий нехорошим, темно-красным огнем, остановился на этом, становившемся всё более многочисленном, отряде врагов. Выдохнув ноздрями целое облако пара, Муунир наклонил голову, направив страшные рога вперед, копнул копытом успевшую подмёрзнуть землю, выворотив ком размером с голову человека, и пока еще неторопливо направился к цели. С каждым шагом он ускорялся, и вот уже переходил с размашистой рыси на тяжелый, грохочущий галоп…

Матриарх хуршей завизжала, поднимая руки к небу и направляя их затем на приближающегося гиганта.

— Она насылает проклятье на Муунира! — выкрикнул Арнульф, указывая на хуршу, — Стрелу в нее!

Стрелки, однако, его не услышали — находились слишком далеко, чтобы понять эту команду за шумом боя. Но они и не понадобились.

Насылала ли хуршья ведьма проклятие на быка или нет — было уже неважно. Зверюга весом в десяток воинов уже набрала неостановимый разбег.

Удар быка был ужасен.

Живой черный таран прошел тесную группу полузверей насквозь — даже если бы он захотел остановиться, ему бы это не удалось, во всяком случае, сразу. Стоявшие прямо на его пути хуршы погибли мгновенно: четверых бык своим ударом насадил на рога, а пятерых, включая шаманку, сбил массой, переломав кости и поразив внутренности. Еще шестеро врагов, не удержавшись на ногах, попали под копыта тяжелого животного и тоже были уже не жильцами. Несколько хуршей уцелели лишь потому, что стояли по краям группы, но и они тоже не удержали равновесия, сбитые с ног падающими телами сородичей, и теперь расползались на четвереньках, будучи не в состоянии быстро встать на ноги. Их добили на земле стремительно подбежавшие воины-скульрады.

Гибель шаманки и ее отряда тут же лишила оставшихся хуршей боевого духа и желания сражаться дальше. Все они, как один, впали в панику, и, бросая тяжелое оружие, устремились к лесу.

Их даже не преследовали — скульрадов сильно потрепало в этой битве, и большинство воинов валилось с ног, потратив все силы. Лишь лучники посылали вдогон убегающим стрелы, свалив еще двух или трех врагов да ранив с полдесятка. Еще минута — и последние хуршы скрылись в лесу, оставив на земле селения своих мертвых и раненых.

Победный крик накрыл поле боя. Кричали, славя бога Сегвара — Подателя Победы — все уцелевшие воины-скульрады, что немногочисленные дружинники, что простые ополченцы, взявшие в руки оружие ради защиты родных домов. Уцелела их едва ли полусотня, ран же удалось избежать только нескольким лучникам.

Услышав из своего укрытия крики «Славься, Сегвар!», странник понял, что бой окончен победой людей, и вышел из коровника. Он дрожал всем телом, ноги его подкашивались, по лицу, несмотря на холод, тек пот.

Бык Муунир — ставший в глазах людей настоящим героем, спасителем селения — сейчас почему-то потерял и боевой настрой, и интерес к «охоте» на хуршей. Он снова вспомнил о своем мирном и кротком нраве, опустив башку в высокую сухую траву, пучками растущую из-под снега, и занялся привычным делом, активно работая челюстями. Ничто в его поведении сейчас не выдавало свирепого, опасного зверя. Скульрады, впрочем, пока опасались подходить к нему, чтобы отвести назад, справедливо полагая, что, подмёрзнув, Муунир сам вернется в свое теплое уютное стойло.

К старику, присевшему на лежащее у ворот коровника бревно, подошли Арнульф и Рутхильда. Воин потирал левое плечо — рука, держащая щит, по-прежнему плохо слушалась. Рутхильда, разгоряченная боем, тяжело дышала и опиралась на правое плечо мужа.

Арнульф присел рядом с гостем.

— Ты как, цел? — спросил он, видя, как старика бьет дрожь.

— Цел, — сказал гость, — а у тебя что с плечом?

— Заживет, — поморщился Арнульф, — не в первый раз. Слушай, гость, мне вот что интересно… Наш Муунир, черный бык, обычно довольно смирен. Даже не скажешь, что лесного тура потомок. Не хочешь рассказать, отчего он так себя повёл? Отчего в бой кинулся?

Старик пожал плечами:

— А разве он что-то плохое сделал? — поджал он губы, — я, конечно, сам бой не видел, но крики-то слышал. Мне показалось, что бык атаковал только хуршей. Или я не прав?

— Прав, — кивнул Арнульф, — но рассказать-то ничего не хочешь?

— Что рассказать-то? — хмыкнул старик, — я сам ничего не понял. Я видел, как ваш Муунир вырвался из стойла, снес ворота и вылетел наружу. Я спрятался в овечьем загоне, так что ничего больше не видел. А почему на хуршей бросался… Наверное, ему не нравится чужой запах, а от хуршей пахнет диким зверем.

Арнульф поморщился.

— Ладно, — Рутхильда наклонилась над сидящим стариком и перешла на шепот, — не хочешь — не говори. Но хотя бы рану Арнульфа посмотришь? Меня по-настоящему беспокоит его рука…

Странник поднял на нее взгляд, и, улыбнувшись, кивнул.

Уже следующим утром старик собрался в дорогу. Арнульф, рука которого уже почти нормально двигалась, отдал страннику свою дубленую меховую безрукавку, и тот немедленно надел ее под свой широкий плащ. Рутхильда собрала котомку с лепешками и сыром — этого должно было хватить путнику дней на десять. За это они не взяли с гостя ничего — ни янтарь, ни даже сказ о чем-нибудь интересном. Тот янтарь, который старик дал им вчера, ему вернули назад, дав сверху крупный гладкий камень, внутри которого был замурован красивый жук — такие камни рафарские торговцы брали очень охотно, давая за них хорошую цену.

Когда гость уже открывал дверь, попрощавшись с хозяевами, Арнульф, наконец, спросил:

— Странник… А зовут-то тебя как?

Гость усмехнулся.

— Востен, — ответил он, — моё имя — Востен…