Непризнанный рикс

Глава 30. Утганов холм, полдень. Топоры на чашах

Удар был неожиданным.

Ремул даже не понял, что это был удар. Просто мир внезапно взорвался ало — желтым огнем — и резко потух.

Сегвар любит посмеяться — по-своему грубо, как и пристало суровому Богу войны и битв. Топор, брошенный рукой марегского элитного бойца, точно поразил цель — угодив в шлем феррана, куда и был направлен дружинником уже покойного Таргстена; тут Сегвар был на стороне марегов. Но ударил он в шлем не острием, а тупым обухом — так что Ремул, хоть и потерял сознание от такого удара, да сверзился с коня, получив сильный ушиб плеча при падении — но остался жив; тут Сегвар был на стороне Хродира. Похоже, Дарующий Победу откровенно развлекался. Продолжая свою шутку, Сегвар послал копье ополченца — сарпеска точно в щель между бармицей шлема и кольчугой метнувшего топор марега, и тот сверзился с коня буквально через мгновение после падения Ремула — умерев еще до того, как коснулся земли.

— Ремул пал! — долетело до Хродира, — брат Хродира пал!

Хродир глянул в сторону источника крика.

Вокруг него кипел бой. Вернее, Хродир находился практически в центре клина своих — вопернских — дружинников, врезавшегося в строй марегов. Сородичи Хродира старались показать риксу свою удаль, разя копьями и мечами поверх вражеских щитов и разрубая эти щиты секирами вместе с держащими их руками.

— Вперед! — крикнул рикс, — вперед! Сегвар! Сегвар! Сегвар!

— Сегвар! — подхватили воперны, — Славься, Сегвар! Славься, Хродир! — и крик этот разил врагов не хуже стали, раня если не плоть, то дух марегских воинов.

Убедившись, что его ближняя дружина рванула вперед в боевом исступлении, и что остановить их вряд ли сможет даже сама смерть — то есть что присутствие самого рикса уже не столь важно — Хродир развернул коня и ринулся туда, где только что видел Ремула, и где ополченцы отчаянно дрались с конной элитой марегов.

Да, Хродир был варваром. Да, боевое исступление он ценил заметно выше, нежели холодный расчет: ведь битва — пашня кровожадного и свирепого Сегвара, а не мудрого и спокойного Нотара; но дружба с ферранским патрицием не прошла для него даром. Взглянув на противостоящих ему конников ближней дружины Таргстена, он понял, что меч не даст ему гарантий победы: кольчуги этих врагов были слишком хороши, чтобы каждый удар меча их точно пробивал. Поэтому рикс убрал меч в ножны, и взял из седельного чехла свою секиру — ту самую, ритуальную, которой рубил изваяние в Роще Сарпесхусена.

Ополченцы расступались перед конем Хродира — видимо, сам Сегвар подсказывал им нужные шаги, и никто из сарпесков или вопернов не пострадал от копыт идущего на галопе коня рикса.

Первого марегского всадника — опрометчиво стоящего спиной к риксу и отмахивающегося мечом от наседающих копейщиков-ополченцев — Хродир разрубил молодецким ударом секиры от плеча до середины спины. Разрубил бы и до седла, если бы кольчуга марега не была столь прочна, да на плечах его не было бы герулки с медвежьей шкурой. Секира застряла в ребрах врага, и Хродиру пришлось опустить ее — тело марега соскользнуло с жуткого широкого лезвия с неприятным влажным хлюпаньем.

Следующий всадник Таргстена успел заметить опасность, повернулся к Хродиру и даже поднял меч — но секира рикса уже неслась к цели, разрубив сначала плечо марега, а затем разворотив правую сторону его грудной клетки. Мертвый всадник завалился с коня влево, открыв взгляду рикса следующего врага — тот заносил над головой свою секиру, намереваясь то ли ударить ей ближайшего ополченца-воперна, целящегося в него копьем, то ли метнуть в самого Хродира. Рикс опередил его, метнув свою секиру — да, пришлось широко размахиваться из — за спины, чтобы метнуть абсолютно не приспособленное для этого оружие, да еще и с коня — но бросок достиг цели. Секира вошла лезвием в грудь воина, чудом миновав голову и шею его коня; кольчуга марега не спасла жизнь хозяина, но всё же несколько уменьшила силу летящего оружия, не позволив ему увязнуть в плоти и разрубленных ребрах. Мертвый марег не завалился на спину, а осел всем телом на шею коня, безжизненно свесив руки, по которым внутри рукавов стекали ручьи крови.

В этот момент Хродир не пожалел, что перед боем перевесил через седло ременную перевязь, куда убрал обе секиры — и мирийскую, и трофейную, отнятую во время свадебного поединка у Таргстена. Рикс быстро извлек левой рукой вторую секиру — марегскую, несколько более тяжелую, чем мирийская — рассчитанную на руку предыдущего хозяина, что был сильнее Хродира.

Хелена хорошо видела бой со своей позиции. Она вскрикнула, когда увидела падающего с коня Ремула, и рванула было к нему — но, оглянувшись на своих лучников, скрипнула зубами и осталась на месте. Она обернулась к Востену, стоящему не так уж далеко — обернулась с надеждой и просьбой во взгляде, и колдун, похоже, этот взгляд перехватил.

Востен вдруг опустил вымазанные жертвенной кровью руки, остановил свою песню и, приложив ладонь козырьком, посмотрел в сторону Хродира, как раз достающего вторую секиру.

Теперь песня мудреца зазвучала немного иначе, а руки его не были подняты по сторонам — обе ладони были сложены «лодочкой», направленной на Хродира. Песня эта звучала недолго — Хелене показалось, что не дольше минуты — после чего Востен вдруг встрепенулся, и, будто потерявший какую-то вещь человек, стал растеряно смотреть по сторонам рядом с собой.

То, что ощутил за это краткое время Хродир, было ему ранее незнакомо — он не помнил, чтобы хоть раз испытывал нечто подобное. Ощущение невероятной силы захлестнуло рикса, всё тело будто затекло на миг — как бывает, если резко проснешься в неудобной позе — а затем словно взорвалось изнутри, но не болью, а неизвестным Хродиру ощущением, для которого он не знал и не мог подобрать названия. Рикс осознал, что даже малейшее движение его бедер способно развернуть коня под ним; что тяжелая секира, рассчитанная под руку Таргстена, стала легче ивового прутика; что шлем и кольчуга потеряли вес, и двигаться можно так свободно, будто рикс вовсе обнажен…

В мгновенье ока Хродир оказался рядом с только что пораженным им марегом, легко выдернул правой рукой секиру из его раны — и оказался с двумя секирами сразу. Держать узду не было никакой необходимости — конь теперь слушался бедер лучше, чем узды — и Хродир, наслаждаясь внезапно обретенной силой, громогласно выкрикнул славу Сегвару, воздев над головой обе секиры.

Много позже рикс несколько раз пытался повторить такое сам, не прибегая к помощи Востена — и каждый раз попросту не мог поднять обе секиры лезвиями вверх одновременно. Может, какому-нибудь Фламмулу это бы и удалось — но не Хродиру.

— Две секиры, — раздались голоса вокруг, — смотрите: у Хродира две секиры сразу…

Сам Хродир, впрочем, в это не вслушивался. Интуитивно понимая, что такая сила досталась ему не навсегда, рикс поспешно направился к целой группе конников-марегов — ближайшей к нему, яростно бьющейся с ополченцами, а не просто пытающейся вырваться из их толпы. Вокруг этих всадников лежали мертвые и раненые сарпески и воперны — кое-где даже в два слоя, друг на друге. Вихрем налетел на этих марегов Хродир, и молниями мелькали лезвия его секир — и рикс едва не оглох от криков боли и предсмертных воплей, издаваемых врагами. Отрубленные конечности, разрубленные кольчуги, отлетающие в кровавых фонтанах головы — и человеческие, и лошадиные… Кольчужные бармицы не спасали шеи, стальные шлемы оказывались не крепче глиняных горшков, толстодубые щиты ломались в мелкую щепу.

Сегвар! Сегвар! Сегвар! Слава Сегвару! Слава Хродиру! Хродир Сарпескарикс! Хродир Рафарикс! Хродир Две Секиры!

Сознание рикса сузилось. Мир стал тоннелем, в конце которого — враг. Один враг, второй враг, третий враг… Краски исчезли, осталась одна — багряная. И в ней, в багряной краске, в ротварке — тонули мареги, отчего-то все, как один, повернутые теперь спинами — удаляющимися спинами.

Кровь! Кровь! Нужна кровь! Мало красного! Мало алого! Мало ротварка!

Хищным зверем глянул Хродир налево — туда, где кипел бой вопернов и рафаров против левофлангового отряда марегской пешей дружины. Рикс даже не понял, как оказался практически в середине первой — а то и второй — шеренги той части марегского строя, которая была повернута к вопернам, стоящим на склоне холма. И снова багряный мир прочертили вспышки — справа и слева, мирийская сталь и марегская сталь, опускающаяся с влажным чваканьем на окольчуженные и покрытые герулками плечи, со звоном на стальные шлемы, с треском на разлетающиеся в щепы щиты.

И качнулись весы Сегварова отражения — Туранэха. Раз, другой, третий качнулись — будто не могли найти покой, не могли решить, куда склониться.

Звуки боя, раздающиеся со стороны правофлангового марегского отряда, барахтавшегося в созданной Востеновым колдовством луже, изменились — помимо криков раненых марегов, поражаемых стрелами Хелениных лучников и дротиками дружинников-сарпесков, появился и звон мечей вперемешку с треском досок щитов.

Хелена сумела, наконец, оторвать взгляд от впавшего в кровавое безумие брата, крушащего врага с невиданным ей ранее неистовством, и посмотрела на левый фланг — туда, куда стреляли ее лучники.

Болотце, с трудом поднятое Востеном, похоже, на глазах пересыхало.

Мареги, бранясь, выдирали ноги из хоть и вязкой, но уже не трясины, а просто влажной земли — и с ходу атаковали дружинников-сарпесков, неосторожно приблизившихся для броска дротиков и не всюду успевающих наспех построить шельдваллу.

Хелена обернулась к Востену — тот продолжал беспомощно оглядываться вокруг, будто искал что-то рядом с собой. Сестра рикса немедленно бросилась к нему.

— Востен! — закричала она, оказавшись рядом с колдуном, — что случилось? Где вода, которую ты поднял? Что ты ищешь?

Востен глянул на нее — и Хелена отшатнулась, едва удержавшись на ногах. Глаза колдуна сейчас были не привычного темно-красного, а жуткого белёсого оттенка — будто у несвежего, недельного, мертвеца.

— Что с тобой? — выдавила Хелена.

— Жертва, — Востен сказал это слово таким голосом, будто его горло пересохло от жажды, — слишком много отдал… Жертва…

— Тебе нужен жертвенный барашек? — Хелена не зря считалась очень умной девушкой, — барашек, да? — сестра рикса и сама стала искать взглядом хотя бы одного живого барашка, но видела лишь полдесятка их туш, уже принесенных колдуном в жертву.

Востен покачал головой — вернее, помотал, как ярмарочная тряпичная кукла.

— Не барашек, — тихо просипел он, и попытался добавить еще что-то — но, видимо, уже не мог нормально говорить. Согнувшись, как от боли или сильной усталости, он протянул к Хелене руку, сложил кулак, выставил вниз указательный и средний пальцы и пошевелил ими.

Жест этот можно было понять только одним образом.

Не барашек. Человек.

Хелена на миг застыла в растерянности. Нет, конечно, таветам были в принципе известны человеческие жертвоприношения, и сама возможность принесения человека в жертву Хелену не шокировала — в сотне шагов от девушки вовсю кипел бой, и жертвы Сегвару падали едва ли не каждый миг. Но где сейчас взять жертву для ножа колдуна? Раб? Доброволец из своих людей? Хелена осознавала, что Востен сейчас — единственная надежда для полутора сотен сарпесков, стоящих на левом фланге; противостоящих им марегов, выбирающихся сейчас из грязи, было почти вдвое больше, даже несмотря на все потери, нанесенные стрелами и дротиками, летящими с холма.

Действовать надо было быстро. Промедление даже в минуту может означать, что сотворенное крофтом болото пересохнет полностью, и весь отряд марегов сможет продолжить бой. Если на юго-восточной стороне холма мареги явно уступали, сражаясь одновременно с вопернской и рафарской дружинами, да еще и впавшим в боевой раж Хродиром, то здесь, на северо-восточной, перевес в силе был у таргстеновых воинов. Сил дружины сарпесков не хватит, чтобы долго сдерживать вражий натиск — даже на беглый взгляд сарпесских воинов вдвое меньше, чем марегов — а лучники Хелены в ближнем бою почти бесполезны: всё их оружие помимо луков — это охотничьи ножи да редкие плохонькие копья. Даже если тот небольшой отряд ополченцев, что Ремул оставил на месте, и успеет прийти стрелкам на помощь — продержится он против опытных бойцов недолго.

Но где найти человека в жертву? Захватить пленного? Слишком долго и рискованно, мареги просто так своего не отдадут; к тому же сарпески сейчас сбиваются плотной шельдваллой, и выделить воинов для захвата пленного не смогут. Притащить какого-нибудь раненого врага? Тоже не вариант — Востену же нужна не просто жертва, а жертвенная кровь, и хватит ли крови у раненого — неизвестно.

Сестра рикса снова растерянно огляделась по сторонам. Ее мысли неслись галопом, в висках стучало, по лицу под бармицей ручьями стекал пот…

И тут взгляд Хелены упал на ее коня.

Снежок. Конь, купленный Хельвиком у хаттушских купцов на торжище в Каструл Вопернуле — купленный за огромную сумму в ферранских денариях, часть которой отцу Хелены пришлось взять в долг у Серпула. Снежок стоил уплаченных денег — красивей коня не было не только в Вопернланде, но и, похоже, по эту сторону Лимеса вообще. Высокий, статный, серебристо-белый, в меру резвый, не по-звериному умный… Хелена сразу, как только отец сделал ей такой роскошный подарок, полюбила Снежка настолько, что часто чистила его и заплетала ему гриву сама, хоть для этого у рикса и были хорошо обученные слуги.

Но сейчас Хелена вспомнила, что только одна жертва равна человеку в глазах Богов. Конь.

Других коней рядом не было. Людей, пригодных в жертву, рядом не было. Времени тоже.

Слёзы брызнули из глаз таветской девушки, и она прикусила губу, чтобы боль привела ее в себя.

Взяв коня под уздцы и погладив его морду, она подвела скакуна к Востену.

— Востен… — начала она, но закончить не успела.

Колдун сейчас был одет в длиннополый — до земли — кафтан, поэтому тот момент, когда у него подкосились колени, остался для Хелены незамеченным. Поймать падающее тело Востена девушка сумела практически у самой земли — для этого невесте Ремула пришлось быстро отпустить повод и прыгнуть вперед, приземлившись почти на корточки, что для хоть и по-таветски рослой и сильной, но все же девушки в довольно тяжелой и неудобной броне, было нелегко. Востен, к тому же, оказался неожиданно тяжелым — под одеждой колдуна Хелена чувствовала напряженные крупные мышцы, чего сложно было ожидать от человека почтенного возраста, каким был, или казался, Востен. Кто их, иноземцев, знает — может, они уже на четвертом десятке лет седобороды и беловолосы.

Колдун тяжело дышал, облизывая сухие губы, и Хелена приказала подать воды. Один из ее ополченцев подбежал с полным ковшом, передал его девушке — и Востен, почувствовав губами влагу, впился в деревянный край ковша, вытягивая губами воду.

— Средний… — проговорил колдун, не открывая глаз, — Хелена… Средний рисунок… Круги… Жертву на круг на севере, и меня поднеси туда…

— Востен, — Хелена сняла шлем, мягко положила ладонь колдуну на висок, — что с тобой?

Колдун несколько раз мелко сглотнул.

— Слишком далеко… — еле произнес он, — чуть себя… опять…

— Возьмите его, — Хелена передала Востена на руки ополченцу-воперну, мягко и аккуратно подхватившему колдуна, — поднесите к среднему рисунку.

Взгляд ее скользнул к северо-восточному склону холма, где сарпески бились в яростной схватке — болотце Востена почти пересохло, и правофланговый отряд марегов уже сумел образовать что-то вроде правильной шельдваллы, частично раскидав дружинников-сарпесков и вынудив их даже отойти на десяток шагов вверх. Дротики, во всяком случае, теперь в марегов безопасно метать не получалось — либо попадешь в щит, либо надо подходить ближе с риском самому поймать дротик от стоящего на твердой, а не растекающейся под ногами поверхности, врага.

— Востен, — дрожащим голосом сказала Хелена, — конь… Конь как жертва подойдет?

Колдун кивнул.

— Это твой белый? — с трудом приоткрыл глаз колдун, — я знаю, как он дорог тебе. Такую жертву примут точно.

Сестра рикса всхлипнула.

— Коня на тот круг, — немного пришедший в себя Востен показал рукой на элемент начертанной им фигуры. Еще несколько минут назад канавки, образующие фигуру, были полны овечьей крови, но сейчас эти канавки были сухи: земля — или совсем не земля? — выпила жертвенную кровь досуха.

Хелена подвела коня на указанное место.

— Приготовься резать горло, — сказал Востен, — как только хлынет, надо повернуть его так, чтобы поток шел сюда, — колдун указал на одну из образующих «круг» канавок.

— А резать когда? — вытирая щеку рукавом, спросила сестра рикса.

— Я буду петь, — сказал Востен, — как услышишь слова «алуду, алуду» — сразу режь, поняла?

— «Алуду, алуду», — повторила, всхлипнув, Хелена, — поняла.

И Востен запел. Сперва тихая и слабая, песня его, звучащая на абсолютно непонятным никому из присутствующих языке, казалось, набирала силу с каждой строфой — слух таветов хорошо воспринимал деление даже незнакомых песен на строфы. Когда прозвучало заветное «алуду», Хелена, сглотнув, зажмурившись и отвернувшись, привычным движением умелой охотницы провела ножом по шее коня — и тут же указала держащим его воинам повернуть животное так, как велел Востен.

Кровь ручьем хлынула из раны, быстро наполняя канавки — будто и не густая кровь, а куда как более текучая вода; но она не впитывалась в землю, а всё текла и текла, как по глиняному желобу — текла, заполняя все канавки, образующие сложные узоры рисунка, начертанного посохом Востена.

Наконец, в последнем — круговом — элементе рисунка сошлись два потока жертвенной крови, замкнув и напитав всю фигуру. Хелене на миг показалось, что канавки засветились — или, точнее, будто бы моргнули неяркой световой вспышкой — и, будто отвечая на эту вспышку, моргнул свет в полузакрытых глазах колдуна.

Востен встал и распрямился. Если несколько минут назад он и выглядел как человек практически на грани если не смерти, то крайнего истощения — то теперь от этого не осталось и следа. Колдун оглядел поле боя, хмуро и недобро улыбнулся, поднял посох и запел.

Хелена же опустилась на колени, выронив жертвенный нож, и погладила дрожащей ладонью белую гриву.