Непризнанный рикс

Глава 5. Ушедший вождь

Вчера открылись врата Чертогов Героев, впуская туда нового пирующего — Хельвика Вопернарикса, что правил сим племенем три года; славного воина, отца двух сыновей и одной дочери, грозного предводителя набегов и верного друга ферранского народа.

Ночью отгудел погребальный костер славного рикса, и старый Орто собрал прах героя в погребальную урну, сработанную имперскими мастерами, но украшенную таветскими сюжетными сценами: подвигами героев и изображением Пира в Небесных Чертогах. Теперь урне предстояло вечно стоять в зале Общинного дома, дабы и из Чертогов видел славный рикс, как живет его народ; дабы мог просить рикс великого Отца Воинов, Владыку Славы, Дарителя Удачи, Посылающего Добычу и дальше помогать своему племени.

А сейчас весь Зал был заставлен столами и скамьями — в огромном помещении собрались почти все старшие дружинники, командиры младшей дружины, главы отдельных родов вопернов, мудрые вопернские старцы и мистуры, крофтманы и лучшие охотники, и, конечно, почетные гости — Кес Серпул Унула и начальник его охраны, центурион преторианской гвардии Прим Фламмул. Во главе центрального стола восседали Хродир, Ильстан и Хелена; по правую руку от Хелены сидели Ремул и Серпул. Все присутствующие были в парадных одеждах: Фламмул сидел в сшитой за ночь лучшими мастерицами вопернов соболиной шубе, что подарил ему за спасение от смерти Хродир. Продай Фламмул эту шубу в Ферре — всю оставшуюся жизнь он мог не служить никому вообще, а денег хватило бы и внукам; подари он эту шубу Императору — и быть бы ему не центурионом, а манипулоном преторианцев; но Фламмул уже сейчас решил оставить этот подарок себе.

Столы были завалены едой. Разные народы ценили в еде разное. Изысканные мирийские аристократы более всего ценили внешнюю красоту блюд — как шутили ферраны, мирийцы ели скорее глазами, чем ртом; эту странную моду сейчас перенимали и имперские патриции. Ферраны же ценили вкус яств — продолжая ту же шутку, ферраны говорили, что сами они едят языком. Ферранская кухня изобиловала различными соусами и приправами, придающими, казалось бы, одному и тому же блюду совершенно разные оттенки вкуса по выбору едока; почти любой ферранский обыватель без особого труда определял по вкусу источник происхождения любого напитка. А вот варвары, в особенности таветы, ценили обилие и калорийность еды, так что если описывать таветские кулинарные пристрастия с точки зрения ферранских острословов — таветы ели брюхом.

Столы ломились от наготовленных таветских блюд: каш из смеси лесных злаков, вареных корнеплодов, просяных лепешек, огромного количества сыра и, конечно, всячески приготовленного мяса — и дичи, включая медвежатину, и обычной свинины. Центральное место на столе занимал зажаренный целиком кабан — добыча вчерашней охоты Хродира и Ремула. Между столами стояли бочки со свежесваренным мёдом, а так как воперны считались среди таветов знатными медоварами, члены свиты Серпула заранее обзавелись таветскими «медовыми ковшами». В качестве десерта таветы выложили на стол цельные медовые соты — лесное бортничество было хорошо знакомо всем таветам, независимо от племени. Имперцы, в свою очередь, тоже выставили угощения: пользуясь зимним временем, они привезли со своим обозом не только запас зерна, которого вопернам хватило бы до осеннего урожая, но и невиданные в северных лесах фрукты, напитки, ферранские соусы к мясу и абсолютно невероятную вещь — кусковой желтый сахар, который из всех вопернов до этого пробовал, наверное, только Ильстан.

В углу зала устроился старый дружинник со струнным инструментом, напоминающим небольшую лиру — таветы не знали сложной музыки, но подыгрывать себе на чем-нибудь струнном при исполнении героических баллад вполне могли. Тризна по ушедшему риксу не могла обойтись без торжественной музыки и пения.

Все гости расселись, и тризна началась.

Дружинник с лирой затянул песню. Рифмы в ней не было, но размер строф соблюдался строго; собственно, песней назвать это произведение можно было только с точки зрения ранней мирийской поэзии, которая была известна образованным ферранам. Это была не столько песня, сколько декламация стиха под струнный аккомпанемент. Единственным, что в этой песне по-настоящему пропевалось, был повторяющийся припев — судя по всему, известный всем дружинникам: они подхватывали его каждый раз, когда он звучал. Ремул уже три года слушал варварские песни, и каждый раз поражался: любую такую песнь бард будто придумывал заново, и услышать два раза одни и те же слова было почти невозможно. Умение подбирать и нанизывать на необходимый размер причитающиеся случаю слова у таветских певцов было действительно выдающимся. Эти песнопения были единственным, что нравилось Ремулу в варварских пирах: утонченный патриций про себя осуждал и чрезмерное обжорство таветов, и их несдержанность в потреблении хмельного.

Мудрый и славный рикс

Уходит от народа своего,

Пришел его час.

Врата Чертога Героев открыты,

Он шествует через них,

В зал, где пир вечен, —

декламировал под собственный струнный аккомпанемент старый воин, и дружина подхватывала припев:

Славься же вечно в мире живых,

Пируй же вечно в Зале Героев,

О рикс могучий.

Далее подробно перечислялись подвиги ушедшего, причем Ремул отметил, что таветы сравнивают деяния Хельвика с деяниями Богов и Предков — мифических героев.

Отважен ты был, как Туро Могучий,

Силою с бером тягаться ты мог,

Лучший из нас.

Копье твое метко разило зверя,

Меч твой пил вражью кровь,

Грому подобен.

И снова под сводами зала звучал хор дружины:

Славься же вечно в мире живых,

Пируй же вечно в Зале Героев,

О рикс могучий.

Ремул ловил себя на мысли, что ему тоже хотелось подпевать таветской торжественной песне; однако, увидев тщательно скрываемую посредством скорбной мины улыбку на лице Серпула, он решил, что это будет лишним. Имперский чиновник, может, и мог оценить строгую красоту варварского песнопения, но, похоже, не считал это нужным. Серпул всегда четко понимал, где и для чего он находится; в этом зале он сидел точно не для того, чтобы наслаждаться красотой и стройностью варварских напевов.

А был он здесь с двумя целями. Первая была с точки зрения имперского чиновника чисто формальной, и заключалась она в том, чтобы сидеть на тризне вождя нужного варварского племени со скорбной миной, слушать треньканье на варварской лире музыканта-самоучки и периодически орать по-таветски «славься!», поднимая кубок с напитком; главным здесь было сохранить трезвость ума и суметь произнести нужные речи. Второй же — гораздо более важной — целью, было утвердить нового рикса союзного племени: с точки зрения Ферры, это была прямейшая обязанность наместника той провинции, что граничила с землями этого племени.

И здесь были свои нюансы.

Старый Орто, знающий, похоже, всё мифологическое наследие таветов, несмотря на обычную закрытость представителей своей профессии, по каким-то причинам относился к Ремулу довольно хорошо. Когда крофтман был в хорошем настроении, он мог поведать молодому центуриону что-либо из этого наследия: от короткой поучительной истории до большого эпического мифа. Рассказывать Орто умел, хоть его речь и перебивалась периодически покашливанием или старческим «э-эх».

Как-то раз Орто поведал феррану таветский миф о происхождении северных народов. Услышав этот миф, Ремул был сильно удивлен: содержание этого мифа отлично сочеталось с тем, что писал в своей «Истории» Йеродул. Совпадение двух независимых источников могло значить лишь одно: скорее всего, примерно так всё и было. Ремул помнил этот миф если не дословно, то очень близко к тексту, каким говорил Орто.

«Когда-то, очень давно, далеко на востоке от этих земель жили три брата. Один из них был старшим, а двое других — близнецами, родившимися вместе. Старшего звали Кулхо, близнецов — Грано и Сармо. Кулхо был пастухом, Грано — охотником, Сармо — кузнецом и лесорубом. Жили они дружно, делали всё друг для друга, пока однажды не настала беда. С Севера пришли злые Духи Холода, насылающие зиму среди лета. Злые духи своим колдовством одолели Солнце, и пришел холод. Большой лёд стал покрывать землю, на которой жили братья. Не стало там ни места для пастбища, ни дичи, ни деревьев, что можно было пустить на уголь для кузни.

И сказал тогда Кулхо: пойду я вслед за Солнцем, что каждый вечер уходит домой — на запад, догоню я Солнце, застану его в его же доме, и расскажу ему о наших бедах: вместе с Ним мы и одолеем злых холодных духов. Сказал это Кулхо, взял стада свои, сел на своего коня и уехал на закат.

Долго ждали его Грано и Сармо. Год, два, еще дольше. Ни Кулхо не вернулся, ни злой холод не ушел. И сказал тогда Грано: совсем добычи не стало. Не на кого мне охотиться. Пойду я вслед за Солнцем и братом нашим Кулхо, разыщу их и о бедах наших поведаю. Вместе мы справимся. Сказал это Грано, взял копье свое, и дротики свои, и лук свой, и ушел на закат.

Долго ждал Сармо. Так долго, что духи холода сумели погасить огонь в его кузнице. Собрал тогда Сармо инструменты свои, взял свой топор и ушел вслед за Солнцем и братьями.

Долго шел по лесам Кулхо вслед за Солнцем. Могучие реки переплывал он, переправляя и стада свои; через дремучие леса проходил он, отбиваясь от чудищ, что обитали там; и дошел до Океана, что омывал землю на западе. И на берегу он встретил Солнце. Коснулось его Солнце, и стали волосы Кулхо того же цвета, что и само лучезарное божество на закате. Возгордился этим старший брат, и забыл о младших братьях своих, и остался жить там, а потомство его стало кулхенами.

Долго шел Грано вслед за Солнцем. И нашел он благословенные леса, где охота была богата, а Духи холода приходили лишь зимой; и сказал он: вот хорошее место, и останусь я здесь, и подожду здесь братьев своих, и дом свой здесь поставлю. И были слова его Правдой, и потомство его стало таветами, ибо по-таветски «Таво» — и есть «правда».

Долго шел на запад Сармо, и холодные духи наседали на пятки его. Устал Сармо, потерял силы дальше идти. Остановился он, взял топор свой и инструменты свои — и ударил в землю за спиной своей. Задрожала земля, треснула, поднялись из нее высокие скалы — и так появился Льдистый Хребет, через который не могли пройти злые холодные духи. И остановился тогда Сармо, сказав, что здесь будет ждать братьев своих, и поставил у подножья гор дом свой. И стали потомки его роданами».

Миф действительно согласовывался с текстами Йеродула, и, по мнению Ремула, примерно так и происходило расселение нынешних северных варваров; то, что в мифе родоначальники племен являются братьями, причем разной степени близости друг к другу — отражало общие корни всех трех народов и указывало на срок, когда эти народы разошлись. Кулхены, похоже, отделились раньше, нежели распалась таветско-роданская общность.

Ремул не знал, что у таветов существует расширенная версия этого мифа, в которой упоминаются еще два брата: хитрый Ферро, пошедший не на запад, как все нормальные люди, а сильно отклонившийся к теплому югу; и везучий Мирито, который очень удачно заблудился, ибо шел ночами, а в итоге ему достались лучшие из возможных земель — те, на которых когда-то жили Боги. Орто, возможно, знал эту версию мифа — но Ремулу ее не рассказал, ибо мифический праотец ферранов (отсутствующий, кстати, в ферранской мифологии) обозначался в этой версии не самыми лестными эпитетами.

Естественно, ни крофтман лесного племени, пусть даже знающий всё устное предание своего народа, ни даже начитанный ферранский патриций не могли знать реальной картины, искаженной мифами или сомнительными источниками давнего мирийского мыслителя. Не знали — и не могли знать — они даже того, что никаких кузнецов две сотни поколений назад, когда как раз и происходили события этого мифа, и быть не могло. Люди только-только освоили медь, и до начала обработки железа, для которой и требуется кузнец, оставалась еще целая эпоха.

На самом же деле древние народы леса расселялись так.

То двуногое и одетое в чужие шкуры, что изначально — до прихода предков современных варваров — населяло леса от Льдистого Хребта на северо-востоке и до берегов Западного Океана, определенно не было людьми. Это было что-то другое, и, несомненно, враждебное к новым пришельцам. Первыми из людей сюда пришли — не с востока, как предполагали авторы таветских мифов вместе с Йеродулом, а с северо-востока — давние предки кулхенов. Столкнувшись с дикими, не брезгующими человеческим мясом, похожими на зверей в той же степени, что и на людей, аборигенами, протокулхены начали с ними войну на истребление — эта война стала впоследствии стала основой кулхенской мифологии, в которой страшные аборигены получили название «хорморы». Возможно, что центральный персонаж этой мифологии, которого таветский миф называет Кулхо, а сами кулхены — Праотец Куленнон или даже Кулл Хеннон, существовал на самом деле; или же слово «Куленнон» означало некий титул, так что Куленнонов могло быть и несколько, просто со временем они слились в единого персонажа. В любом случае, протокулхенские племена шли на запад, гонимые сначала наступающим ледником, а затем наступающими на пятки своими дальними родичами — прототаветами; шли широкой полосой, растянувшейся с севера на юг, и более-менее успешно гнали перед собой огрызающихся аборигенов. Героически форсировав сначала закованную в скалистые берега бурную реку Тарар, а затем — через несколько лет — болотистую полноводную реку Аре, протокулхены дошли до океана, куда и сбросили с высокого обрыва остатки тех самых хорморов, то есть аборигенного населения западной части континента. Так как протокулхены в этом походе часто вынуждены были сражаться с коренными обитателями лесов, отдельным их родам приходилось волей-неволей объединяться в более крупные племена, чтоб иметь хотя бы численное превосходство над страшным врагом; поэтому традиция крупных племен у кулхенов имеет древние корни. В результате нынешние кулхены представляли собой крупные полуплемена-полународы, хоть и говорящие на одном языке, но управляемые своими вождями; единой же страной они никогда не были. Между собой кулхенские племена воевали чаще и активней, нежели с чужаками.

У предков таветов сложилось несколько по-иному. Для предков кулхенов вопросом жизни была вечная битва с лесными аборигенами на западе и страшная угроза ледника на северо-востоке, а у прототаветов таким же насущным вопросом стал недостаток пищи.

Предки кулхенов были скотоводами, достаточно рано освоив это искусство — благо, на их изначальной родине, в лесостепи, скотоводство можно было развивать без помех. Жившие несколько юго-восточнее, в лесистых холмах, таветы, были скорее охотниками, хотя им было ведомо и скотоводство некрупными хозяйствами, и деляночное земледелие. Когда ледник дыхнул и на них своим инистым дыханием, прототаветы снялись со своих мест, отправившись вслед за далекими рыжими родичами. В отличии от версии, изложенной как в таветском мифе, так и в «Истории» Йеродула, на самом деле роданские предки пошли вместе с ними, а не позже — роданы и таветы в то время были двумя ветвями единого народа.

Дойдя до скалистых берегов Тарара, таветы с роданами разошлись: роданы остались на левом, восточном берегу, а таветы решили продолжить путь. Через несколько поколений роданы заселили всё верхнее течение Тарара по левому берегу до самого Льдистого Хребта на севере, а еще через некоторое время их окрепшие племена удачно вторглись в мирийские земли — но это уже история роданов, а не таветов.

Таветы же, перейдя с большим трудом Тарар, вышли на их нынешнее место обитания — бескрайний Таветский Лес, в те времена представлявший собой сплошные непроходимые чащи, простирающиеся от западных отрогов Льдистого Хребта на севере до ставших позже коренными ферранскими земель на юге. На востоке эти чащи уверенно переходили Тарар и тянулись широким языком еще очень далеко в северо-восточном направлении, на севере взбираясь на предгорья Льдистого Хребта, а на юге переходя в светлые леса, сменяющиеся лесостепью. На западе же чащоба переходила Аре не столь уверенно, перемежаясь уже за рекой проплешинами лугов и лесными озерами; до Закатного океана доходили лишь очень узкие полосы сплошного леса.

То, что лес сглаживал свой нрав, перейдя на левый берег текущей с юга на север Аре, сохранило у кулхенов традицию крупных племен — пахотной земли, которую можно было обрабатывать только несколькими родами сообща, и широких пастбищных лугов, там было предостаточно. А вот у таветов, оказавшихся среди бескрайней тайги, не было ни годных под распашку, ни самими Богами предназначенными для выпаса больших стад лугов. То, что удавалось отвоевать у леса — отвоевать с большим трудом, проливая не только пот, но иногда и кровь — было слишком тесным, чтобы прокормить большое племя. Участков, на которых вырубались и выкорчевывались деревья и выжигалась лесная трава, хватало для прокорма семьи, максимум — рода; но племени — даже малому — не под силу было прокормиться так. Охота же — даже в этих, богатых дичью лесах — тоже могла прокормить лишь семью или в лучшем случае род. Именно поэтому, пока кулхенские рода держались вместе, совместно обрабатывая общинные поля и разводя скот на обширных лугах, таветы старались расселиться отдельными семьями на как можно более широкой территории. Когда семья расширялась — то есть взрослели дети, и обзаводились собственными семьями — через два-три поколения появлялись рода. Если род становился слишком крупным, то те его члены, что жили в слишком стесненных условиях, уходили из рода в поисках более богатых мест охоты и тех участков леса, на которых можно было приложить лишь немного усилий для расчистки под делянку. Ушедшие семьи становились новыми родами. Так постепенно таветы и заняли всю территорию от Тарара на востоке до Аре на западе. Далеко на север, в тундру, таветы не уходили — лето там было совсем коротким, и урожай не вызревал; на юге, где Тарар сворачивал свое русло несколько западнее, уже к тому времени обосновались племена полулегендарных ретустов, через несколько веков частично поглощенных, а частично уничтоженных ферранами на западе и мирийцами на востоке. Во времена расселения лесных народов, однако, более цивилизованные, а оттого более сведущие в военном ремесле, ретусты не выпускали таветов из лесов.

Серпулу, сидящему сейчас на тризне по старому риксу, было хорошо известно всё это. Было ему известно и то, что именно эти обстоятельства и привели к появлению риксов.

Во времена расселения таветов — хотя, говорят, и сейчас подобное кое-где сохранилось — вожди варваров сменялись совсем не так, как во времена Империи. По сути, риксы изначально были даже не вождями народа, племени или рода. Род как большая семья не нуждается в правителе — в роду все так или иначе вынуждены слушать советов старших, ибо только старшие обладают жизненным опытом, нужным для выживания рода. Кто не слушает советов старших и считает себя выше их опыта — горько в своем заблуждении разочаровывается; именно об этом гласят мифы любого народа. Поэтому в любом роду последнее слово всегда за самым старшим и опытным. Именно он — роданы называли его Старшак, а таветы — Мистур, владел всеми необходимыми для выживания племени знаниями: когда и что сеять, какая земля для какой культуры подходит, когда и что собирать, где лучшие охотничьи места, где гнездятся птицы, где лучший рыбный лов, каковы повадки у разных зверей, как и кого выследить; знал он и о духах, злых и добрых, что жили в лесу и рядом с человеком; ведал он и устное предание, рассказанное ему когда-то отцом — в общем, его опыт был незаменим для выживания рода в лесу.

Однако потом родов стало слишком много, а пригодной для обработки земли не прибавлялось. Дичь тоже не спешила увеличивать свою численность. Всё чаще между родами происходили ссоры из-за полей и охотничьих угодий. Времена были дикие, нравы таветов — соответствующие временам, и ссоры почти всегда перерастали в вооруженные стычки. Очень скоро некоторые из родов сделали интересное открытие — оказывается, после удачно выигранной стычки можно отобрать у соседей не только предмет изначального спора, но и всё их имущество, включая урожай.

Охотники очень скоро превратились в воинов-охотников. Каждому роду за год приходилось и самому в набеги ходить — особенно по весне и в начале лета, когда прошлогодний урожай заканчивался — и чужие набеги отбивать, ибо поживиться за счет соседей охотников стало очень много. Старейшины объясняли молодежи, что война — это обязательный атрибут жизни: не будешь воевать — род умрет или от голода, или от вражеской руки. Но война — состояние для человека, пусть даже и тавета, не совсем естественное: одно дело — убить кабана, дабы его съесть, а совсем другое — убить человека, пусть даже и чужого. К тому же на войне и самому погибнуть можно, а это несколько останавливает от того, чтобы немедленно взять в руки копье и пойти разбираться с соседями — у них копий может оказаться больше, а руки, их держащие — крепче.

Вскоре выяснилось, что воевать у разных членов рода получается по-разному: некоторых Боги и Предки наделили физической силой, храбростью и готовностью убивать и умирать за свой род, а некоторые явно были рождены для мирной работы; тем не менее, воевать приходилось и тем, и другим. Однако первые годились для войны явно больше. И в каждом роду всегда находился человек — физически сильный, храбрый, часто с уже немалым боевым и охотничьим опытом — который говорил: я буду воевать, я прикрою своих родичей собой, идите за мной! Такой человек на время похода или отражения вражеского похода становился вровень со старейшинами — только был он не тем, кто знал, как вырастить и добыть пищу, а тем, кто мог в походе возглавить воинов; такие люди и стали первыми риксами.

Основной задачей раннего рикса было не командовать — таветы даже не знали такого понятия — и тем более не править родом — для этого существовали старейшины, знающие свое дело гораздо лучше молодых, сильных, но неопытных в житейских делах воинов. Основной задачей раннего рикса было вести воинов — которые зачастую были не столь смелы, сильны и отчаянны, как он, за собой. Вести своим примером: именно рикс первым шел на врага, именно он рисковал более остальных — а оттого всем виделось вполне справедливым, если рикс заберет себе чуть больше из военной добычи, нежели рядовой родович. Поэтому вскоре получилось так, что в каждом роду был не один, а несколько желающих стать риксами похода. Тогда собирались простые воины — то есть все половозрелые мужчины племени — и решали, кто в этом походе их поведет. Жить всем хотелось, поэтому выбирали обычно достойнейшего — то есть самого сильного.

И так получалось во многих родах, что самый сильный-то — только один; а оттого и риксом каждый раз выбирали одного и того же воина. А оттого, если воин этот не погибал в очередном походе, то смысла переизбирать его каждый раз заново не было; поэтому у многих родов должность рикса стала пожизненной, благо, жизнь большинства риксов не отличалась большой продолжительностью.

Сам по себе рикс, как уже было сказано, был лишь лучшим воином племени. Но обычно, как это бывает в подобных случаях, у любого рикса были друзья — обычно люди его же круга, то есть те, кто разделял с ним любовь к воинскому делу в большей степени, нежели к земледелию. Так как эти друзья и в походах были вместе с риксом, то для рода стало выгодней, чтобы именно эта группа молодых воинов занималась в первую очередь воинским ремеслом: во-первых, даже варвары понимали значение боевой подготовки в мирное время, придающей своим воинам преимущество над вражескими; а во-вторых, огородники из этих молодых сорвиголов всё равно были никудышные, охотиться и воевать у них получалось лучше. Поэтому старые огородники и просто те, кого война не прельщала, обычно на время походов оставались дома, и лишь в том случае, если враг приходил к ним — брались за оружие, защищая свой дом и род. Так и появилась дружина — то есть те родовичи, которые были всегда под оружием. Рикс, соответственно, стал вождем дружины — в отличие от старейшин, что правили родом в целом.

Когда у лесного варвара рождается ребенок, то единственной школой, которую он оканчивает в своей жизни, является естественная школа примера его родителей. Конечно, таветы уделяли некоторое внимание и процессу обучения — охотники передавали свой опыт, огородники — свой, рыбаки — свой; однако постоянно находящийся перед глазами пример был учителем гораздо лучшим, нежели любой из людей. И так получалось, что сын охотника становился охотником, сын рыбака — рыбаком, сын лесоруба — лесорубом; надо ли объяснять, чему обучался на примере отца сын пожизненного рикса? К тому же — если Боги и Предки не решали пошутить — сын рикса наследовал и физические качества отца, то есть при взрослении становился если не самым сильным, то во всяком случае одним из первых по силе воином в роду. А поэтому во многих родах появился обычай избирать сына рикса следующим риксом — если, конечно, старый рикс доживал до того времени, когда его сын был уже достаточно взрослым для того, чтоб вести за собой воинов.

Поэтому неудивительно, что во многих случаях место рикса — если оно было пожизненным — стало такой же собственностью, как и дом, хозяйство или скот. А потому, как и собственность, это место стали передавать по наследству — всё равно ведь лучшего кандидата, чем сын рикса, на эту должность найти было сложно.

И вот уже более тысячи лет власть в роду и племени у таветов — а племя, по сути, это тот же род, только очень большой — представлена двумя разными ветвями: риксом и его дружиной с одной стороны, и Советом Старейшин, по-таветски — Мистурритом, с другой стороны. Рикс решал вопросы, связанные с войной и судом, Мистуррит — вопросы, связанные с хозяйством племени; от рикса все ждали силы и справедливости, от Мистуррита — мудрости и опыта. Суд был отдан риксам потому, что решения риксов никто не осмеливался оспорить.

Примерно так же было у всех окружающих таветов народов. Роданы называли своих риксов «конасами», а совет старейшин — Малое Вече, но в целом их власть почти не отличалась от таветской. Кулхены звали своих риксов «рэхами», и они обладали гораздо большей властью, нежели таветские риксы; вместо Совета Старейшин была власть религиозная — Великий Круг Друидов. Мирийцы, у которых племенной этап миновал несколько веков назад, в каждом своем полисе управлялись по-разному. Ферраны — изначально те же мирийцы — были ближе к таветам, но ферранский владыка, который сейчас именовался Император, всё же обладал практически неограниченной властью, а рудиментарный совет старейшин, именовавшийся Сенатом, занимался по большей части административными функциями. Что касается хаттушей, то они развивались несколько по другому пути, сталкиваясь с другими вызовами — им с самого начала существования народа требовалась крепкая централизованная власть, поэтому у них традиционно монарх — по-хаттушски «сардер» — обладал властью, сравнимой с императорской; оглядывался этот сардер только на мнение сатрапов — полусамостоятельных наместников провинций, да изредка — на верховных жрецов. Ишимы же, традиционно делившиеся на городских и пустынных, имели довольно сложную и запутанную систему управления, где первую роль играли олигархи — люди, обладающие не столько формальной властью, сколько золотом и связями.

Традиционно рикса избирала дружина. Всё-таки рикс — это в первую очередь военный вождь, командир дружины, и лишь затем — правитель народа. Но поскольку ферраны в свое время, при отце Хельвика, заключили с вопернами союзный договор, по-феррански хитро прописанный, в настоящее время формально считалось, что рикс вопернов является чем-то вроде младшего партнера Императора. По этой причине мнение Империи о том, кто будет следующим риксом, считалось среди вопернов крайне весомым, хотя, как и ранее, рикса всё так же избирала дружина. Впрочем, пока разногласий не возникало — имперцы, как считали воперны, просто формально признавали риксом наследника предыдущего рикса, что было необходимо для продления союзного договора. Вступающий в должность рикс давал клятву дружбы Империи — поэтому присутствие имперца выглядело весьма уместно.

И вот настал тот момент, когда Серпул, как самый старший имперец, присутствующий на тризне, должен был сказать свою речь о новом риксе. Чиновник встал, прокашлялся, и, подняв руку, унизанную перстнями, вызвал в зале тишину. Полной тишины, конечно, не получилось — уже изрядно набравшиеся обильной еды, мёда и южных напитков, а оттого заметно расслабившиеся таветы при всём уважении к силе Империи не были столь дисциплинированны.

— Славный народ вопернов! — провозгласил по-таветски Серпул, поднимая кубок, — я возношу этим кубком славу всем вашим предкам — и ушедшему Хельвику — слава!

— Слава! — грохнул хор дружинников так, что задрожали в окнах подаренные когда-то от имперских щедрот цветные стёкла.

Серпул улыбнулся.

— И теперь пришло время, — продолжал хорошо поставленным голосом профессионального ритора Серпул, — когда я должен назвать нового вопернарикса. Нового предводителя славной и победоносной дружины, что поведёт народ вопернов к новым победам!

— Слава! — снова грохнули дружинники.

— Встань же, Ильстан, сын Хельвика! — патетически воскликнул Серпул, — встань и воздень длань свою, приветствуя дружину и народ свой!