Непризнанный рикс

Глава 2. Берсерки и ульфхеддары

— Завтра с утра на охоту пойду, — сказал Хродир, — возьму с собой Ильстана и пару дружинников. Если хочешь, пошли с нами.

— Хочу, — сказал Ремул, — и еще. Мы нашего гостя на охоту возьмем?

— Серпула? — грустно улыбнулся Хродир, — слушай, если мы его возьмем, главной нашей задачей будет не спутать его с хряком. Так что если пойдет — пусть на шубу сверху тогу свою красную натянет.

Ярко-алая тога Серпула произвела неизгладимое впечатление на вопернов.

— Надеюсь, тебя не оскорбляет то, что я так отзываюсь о твоем сородиче? — продолжил Хродир.

Ремул с трудом подавил в себе позыв улыбнуться, усилием воли сохраняя серьезное выражение на лице.

— Ты прав, — произнес он, — но я ему предложу в любом случае, он же гость.

Серпулу, как дорогому гостю, выделили отдельную комнату в Гротхусе. Обычно в этих покоях проводили первую, священную с точки зрения таветов, ночь весны рикс и его супруга. Со смерти Сегни — супруги Хельвика и матери Хродира, Хелены и Ильстана — эта комната почти всегда пустовала. Свита же чиновника разместилась в Дальнем Зале того же дома, вместе с частью старшей дружины вопернов. Несмотря на неплохое знание Серпулом таветского наречия, в свите традиционно были переводчики, поэтому общий язык ферраны и воперны нашли довольно быстро, сейчас меняясь подарками. Имперцы с охотой меняли свою заранее купленную ювелирку и специально по такому случаю заготовленные кинжалы-пугио на горностаевые, беличьи и норковые шкурки, которыми славились местные леса и которые в коренных землях ферранов стоили баснословно дорого — дороже был только шелк. Обе стороны были весьма довольны обменом.

Ремул постучал в дверь комнаты Серпула, и тот голосом пригласил центуриона зайти. Чиновник сидел за столом, что-то записывая стилусом в табличку.

— Серпул, — сказал офицер, — у нас завтра с утра охота намечается. Хродир — старший сын рикса — приглашает тебя принять в ней участие.

Серпул улыбнулся, и его лицо опять напомнило Ремулу довольную кошачью морду.

— Ремул, посмотри на меня внимательно, — сказал чиновник, похлопав себя по обширному пузу, — из меня охотник гораздо худший, нежели дичь. Я завалю кабана или медведя, если только удачно на него упаду. Или моё участие в охоте обязательно с точки зрения какой-нибудь таветской традиции?

Ремул почесал нос.

— Таветы считают, что охота — лучшее занятие мужчины, — сказал центурион, — после войны, разумеется. Поэтому участие имперца в охоте показало бы таветам мужественность ферранов. Мужественный союзник и друг предпочтительней слабого.

Серпул прыснул.

— Если бы главным качеством имперского чиновника была бы мужественность — я бы не стал наместником, — улыбаясь, сказал он, — а Империя не стала бы Империей. Знаешь что? Если варвары хотят увидеть мужественность ферранов, возьми с собой на охоту начальника моей охраны, Фламмула. Это здоровенный такой, всегда держится рядом со мной.

— Хорошо, — ответил Ремул, — дядюшка Кес, у меня к тебе есть личная просьба.

Ремул, знающий Серпула с детства, часто называл его «дядюшкой», что самому Серпулу льстило.

— У меня тоже, — сказал чиновник, — сядь, пожалуйста, нам надо поговорить.

Ремул сел на по-таветски грубо сколоченный табурет напротив стола гостя. Серпул посмотрел на собеседника и сказал:

— Ну ты совсем не следишь за собой. Бороду отрастил — ну точно варвар.

Ремул провел рукой по подбородку. Молодой центурион действительно отпустил небольшую аккуратную бородку — просто уже через два месяца пребывания здесь ему надоели смешки вопернов за его спиной относительно того, что без бороды бывают только дети и женщины.

— Таветы не относятся серьезно к мужчине, если у него нет бороды, — пожал плечами Ремул, — моя борода — это компромисс между ферранской бритвой и таветским взглядом на мужественность.

— Ты помнишь, зачем тебя сюда послали, молодой Ремул? — спросил, не убирая улыбки, Серпул, — не забыл задание?

— Помню, — кивнул Ремул, — я — военный представитель.

— Правильно, — сказал Серпул, — а поэтому, дорогой мой Квент, пока у меня есть время — то есть прямо сейчас — я жду твоего доклада. И давай перейдем на мирийский, а то я так думаю, за дверью есть уши, знающие ферранский, — последнюю фразу чиновник произнес по-мирийски; этот язык считался в Ферре языком изящной литературы, отчего был знаком всем образованным ферранам.

— Спрашивай, — несколько смутившись, по-мирийски же ответил центурион.

— Численность племени вопернов и их военный потенциал, — улыбка мгновенно сошла с лица Серпула. Теперь на молодого офицера смотрело строгое каменное изваяние, похожее уже не на довольного кота, а на старого и голодного зверя тигра, живущего в хаттушских горах.

— Ориентировочная численность всех вопернов — около шестидесяти тысяч человек, — Ремул не ожидал, что придется общаться по-мирийски, а оттого не без труда подбирал нужные формулировки на языке, который успел слегка подзабыть, — точнее сказать сложно, так как несколько родов живут отдельно в лесу, далеко от Вопернхусена. Численность мужчин воинского возраста — порядка двенадцати тысяч человек. Организация войска — традиционная для таветов: две дружины и ополчение. Старшая дружина, или по-таветски хусберды — двести мечей, младшая, или сегманы — триста. Остальные мужчины владеют оружием на уровне обычных варварских ополченцев. Практически все — хорошие охотники, владеют как копьем, так и луком, причем лучшие из стрелков в походе идут отдельным отрядом. Конницы как отдельного рода войск нет, старшая дружина передвигается верхом, но в бою обычно спешивается.

— Насколько быстро воперны могут собрать ополчение, если понадобится?

— Полтора-два дня для того, чтобы гонец добрался от Вопернхусена до окраин земель вопернов, — доложил Ремул, — три-четыре дня на сбор. Это время необходимо, чтобы дойти сюда пешком от дальних селений вопернов.

— Готовность сражаться за Империю?

— Высокая, — Ремул размял затекшую шею, — прошлой зимой наше зерно позволило племени не голодать, в отличие от северных соседей. Варвары помнят добро.

— Твоя оценка воинских качеств вопернов?

— Примерно соответствуют уровню таветов в целом, как мы его знаем. Старшие дружинники только и делают, что тренируются, а охотятся и следят за хозяйством скорее для развлечения, нежели чем для пропитания. Излюбленный вид оружия у старшей дружины — мечи, секиры и копья, у младшей — мечи, топоры, копья и дротики, у ополченцев — копья, лесорубные топоры и луки. Каждый мужчина-воперн хранит дома щит, с которым и ходит на войну. Почти у всех старших дружинников есть меч, у примерно четверти — настоящая кольчуга, как наша лорика хамата, только чуть длиннее на бедрах. Помимо нормальных кольчуг, старшие дружинники носят то, что называется «переплетенная кольчуга» — это лорика из множества переплетенных ремней, куда вставлены плоские железные кольца, которые таветским кузнецам сделать проще, чем тянуть проволоку. В младшей дружине мечами обеспечена где-то половина воинов — остальные с топорами. Кольчуг в младшей дружине мало, и те в основном «переплетенные»; большая часть младшей дружины носит лорику из широких кожаных полос, вываренных в воске, и иногда проклепанных металлическими бляхами. И кольчуги, и кожаные лорики все таветы носят поверх накидки из шкуры, и считают, что лучше всего для этого подходит козья шкура. Ополченцы либо не носят доспехи, ограничиваясь летом блузой, а осенью и весной — накидкой из шкуры, либо носят все ту же лорику из широких кожаных полос, но она есть далеко не у всех.

— Что скажешь об их боевых жрецах?

— О, здесь больше слухов, чем проверенной информации, — пожал плечами Ремул, — воперны — они скорее специалисты по охотничьей, пастушеской и земледельческой, чем по боевой магии. Ты же в курсе, что у таветов нет понятия «магия», как у нас? Вместо этого у них есть слово «Готенкрофт» или просто «Крофт» — то есть умение, даруемое одним из Богов. Причем этот «крофт» — не только про магию. Мне вообще кажется, что они не отделяют магию от не-магии. Удача воина у них — крофт, мастерство гончара — крофт, умение выследить добычу в лесу — крофт, умение общаться с духами огня — крофт, а уж кузнечное дело — это вообще гротекрофт, «большое мастерство». У них практически нет жрецов в нашем понимании, зато есть крофтманы — люди, которые умеют совершать мистерию и как бы надевать маску одного из Богов, в том числе воинского; помимо этого, эти крофтманы умеют общаться с местными титанидами — лесными, водными. Среди крофтманов таветы отдельно выделяют колдунов — это тоже крофтманы, но более близкие к нашему понятию «маг». Крофт колдуна условно можно назвать магией в нашем понимании. Таветы побаиваются колдунов, не вполне понимая, как работает их крофт. Правда, ни одного таветского колдуна я не видел — ни у вопернов, ни у их соседей — а оттого мне кажется, что они скорее сказка, чем реальность. Это, пожалуй, единственные проявления боевой магии, которые я здесь видел. Хотя…

— Что — хотя? — поднял бровь Серпул.

— Это не совсем о вопернах, — сказал Ремул, — это — об их соседях с севера, племени сарпесков. Мы, то есть воперны, ходили на них прошлым летом. В этом походе я видел нечто достойное внимания. Ты когда-нибудь слышал о воинах — оборотнях?

— Слышал, — сказал Серпул, — это те, кто в бою представляют себя волком?

— Я знаю несколько больше, — Ремул качнул головой, — о воинах-оборотнях я тоже слышал еще тогда, когда не был близко знаком с варварами. Я тоже думал, что они просто представляют себя зверьми в бою. Но реальность оказалась интереснее. Возможно, ты сочтешь это сказкой, но…

— Говори, — махнул рукой Серпул, — поверь, я у южных таветов — и не только у них — таких вещей насмотрелся, что меня уже не удивить. Так что говори.

— Таветские воины-оборотни бывают двух видов, — начал рассказ Ремул, — то есть лично я видел два их вида, а на деле их может быть и больше. Таветы называют один вид берсерками, что значит «медведеподобный», а другой вид — ульфхеддарами, что значит «волкоголовый». И те, и другие для боя одеваются в шкуру соответствующего зверя. Как говорят сами таветы, «не носят ничего иного, кроме звериной шкуры». Говорят, эти шкуры они должны добыть лично, и более того — убить зверя голыми руками. Лично я видел только одного берсерка, и, похоже, так и есть — здоровеннейший мужик, примерно как твой начальник охраны: такой может и медведя голыми руками задавить. У него бицепс, как у меня бедро.

— Это всё понятно, — махнул рукой Серпул, — ты только то новое мне сказал, что помимо волков они могут нарядиться и медведем. А что тут магического? Воины в шкурах, воины в тряпках, воины в кольчугах — какая разница?

— Слушай дальше, — сказал Ремул, — я тоже думал, что это просто боевое одеяние, пока не увидел эту братию в бою. У сарпесков был отряд ульфхеддаров, и, как я уже сказал, один берсерк. И вот, подходим мы к одному их селению — а оттуда вдруг волчий вой раздался. Вернее, не совсем волчий, а такой, как будто волки пытались бы петь, с оттенками голосов. А потом на нас оттуда как раз эти самые ульфхеддары и поперли. И я лично — повторяю, лично — видел, как человек превратился в зверя с волчьей головой, но на двух ногах. Зрелище жуткое. Как ни странно, вопернов оно не удивило — а я, признаться, едва не… — центурион замялся, подбирая подходящее случаю достаточно приличное мирийское слово, — едва не поседел. У человека челюсти вперед вытягиваются, бедра как будто меньше становятся, а ступни — намного длиннее, и шкура… Обычно эти ульфхеддары шкуру на спину накидывают, а голову шкуры — как капюшон, на собственную голову. А теперь представь себе, что я испытал, когда голое тело человека — спереди-то оно всё равно голое — вдруг этой самой шкурой на глазах зарастает, а там, где не зарастает — кожа из телесной становится серой, как у волка. Некоторые из них даже на все четыре лапы ненадолго вставали, хотя на передних оставались человеческие пальцы. И пустые глазницы шкур вдруг слегка светиться начинают — болотным таким, гнилостно — зеленым цветом. Это страшно.

— А как они сражались? — с интересом спросил Серпул, — оружием или зубами?

— Оружием, — сказал Ремул, — руки хоть и зарастают шерстью, но остаются человеческими. Только и зубы они тоже в ход пускали. Представь себе, дерется обычный воин с таким ульфхеддаром, меч и щит против меча и щита, и тут вдруг оборотень поверх своего щита его клыками своими за горло хватает и рвет в сторону, как настоящий волк! У человека — только то оружие, что в руках, а у оборотня — еще и зубы.

— А умирали они как? — спросил чиновник, — как их убить?

— Вот умирали они вполне как обычные люди из плоти и крови, — ответил молодой офицер, — только трупы их не в боевой, звериной, форме оставались, а снова человеческими становились, только в шкуры одетыми. Умирают они и от обычной стали. Мне вообще не показалось, что ульфхеддары являются чем-то вроде неодолимого оружия: строй они не соблюдают, переговариваться друг с другом не могут, на ногах стоят некрепко — не для двуногости волчьи лапы созданы, доспехи не носят, по боевым возможностям — примерно как хусберд… Их сила скорее в том, что они вызывают страх у тех, кто ни разу их не видел, ну и в волчьей пасти как дополнительном оружии. Я думаю, для того, чтобы стать ульфхеддаром, сил расходуется больше, нежели для тренировок хорошего воина — а эффект примерно сравним. Поэтому мне не кажется, что они очень уж опасны, особенно для тех, кто видел их хотя бы раз.

Ремул настолько увлекся описаниями так впечатливших его событий, что сам не заметил, как начал вставлять в речь слова на таветском языке, вплетая их в изысканные мирийские фразы.

— Тем не менее, нельзя их и игнорировать, — качнул головой Серпул, — а что с берсерками? Ты говорил, что видел одного?

— Видел, — сказал Ремул, — и берсеркатура мне кажется более серьезной вещью. У таветов есть интересная воинская традиция. Перед боем между племенами каждое воинство может выставить одного поединщика.

— Знаю, — кивнул Серпул, — это изначально не таветская, а кулхенская традиция, таветы ее просто в свое время переняли.

— Наверное, — пожал плечами офицер, — но, так или иначе, у таветов она тоже есть. Так вот, встретился наш, то есть вопернский, отряд, в котором и я был, с отрядом сарпесков. Встали друг напротив друга, и от них вперед один воин вышел. Это значит — на поединок нашего вызывает. Соответственно, и от нашего отряда воин тоже вышел, дружинник — хусберд. Так вот, от противника как раз берсерк был. Огромный, как твой начальник охраны. Одет был только в медвежью шкуру, а вооружен был здоровенной дубиной — я думаю, изначально это было небольшое дерево, вырванное с корнем. Встали поединщики друг напротив друга, и их берсерк начал вдруг зубами эту самую дубину грызть. Опустил он голову, вгрызся в дерево, так, что лица не видно, а когда поднял — не лицо это было уже, а медвежья морда. Как и в случае с ульфхеддарами, только кисти рук и осанка человеческими у него остались — остальное от медведя. И даже вроде как ростом выше стал. Сам поединок продолжался недолго — медведь взревел, размахнулся дубиной и нашему бойцу по щиту ей ударил так, что щит разлетелся в щепки, а хусберд упал. Пока подняться пытался, медведь мигом рядом оказался — и дубину ему на голову опустил — железный шлем вместе с головой сплющился, один кровавый блин остался.

— И как с ним справились? — спросил чиновник, — воин, какого ты описываешь, куда опасней оборотня — волка. Такой в одиночку способен справиться с отрядом, как я понимаю.

— Справились с берсерком только потому, — ответил Ремул, — что повел он себя неправильно. Мне кажется, в животной форме все эти оборотни плохо себя контролируют, действуют очень уж… по-животному. Традиция поединков предписывает, что уцелевший воин должен отойти к своим, а тот берсерк вместо этого с рёвом бросился в нашу сторону. Пришлось вопернам еще одну трансформацию с ним провести — из медведя в ёжика превратить. Утыкали его стрелами и дротиками первым же залпом так, что он мог только по земле кататься и от боли орать, а потом весь наш отряд в атаку пошел — и дошел до берсерка раньше, чем враги. Ну и кто-то из вопернских дружинников медведю этому копье в раскрытый рот воткнул так, что оно у зверя из затылка вышло. И опять — как с ульфхеддарами — труп превратился в человеческий, только одетый в шкуру. Вот такая обстановка с боевой магией у таветов, — закончил свой доклад-рассказ Ремул.

— Интересно, могут ли эти берсерки действовать отрядами, — задумчиво произнес Серпул, — как считаешь?

— Не знаю, — пожал плечами центурион, — ульфхеддары действуют группой, как и настоящие волки, а вот с берсерками — непонятно. Обычные медведи — одиночки, и в группе не живут, если только это не медведица с детьми. А вот их… двуногие собратья — сложно сказать. Я ни разу не видел больше одного берсерка одновременно, и, если честно, рад этому.

Серпул опять улыбнулся, и тигриная морда превратилась в кошачью.

— Ладно, не буду тебя мучить, — сказал чиновник, — у тебя была личная просьба. Говори.

— Как имперский наместник, — начал Ремул, — ты имеешь право принимать в гражданство Империи. И наверняка у тебя с собой есть несколько пустых жетонов.

— Да, — пожал плечами Серпул, — сейчас, например, я привез жетоны для Ильстана и Хродира, и еще по-мелочи.

— Я хочу попросить у тебя еще один жетон, — сказал Ремул.

— Для кого? — удивленно вскинул бровь чиновник.

— Для моей невесты, — сказал Ремул.

Серпул поперхнулся.

— Для твоей — кого? — с нажимом переспросил Серпул, — каким странным словом ты, Квент Ремул Ареог, ферранский патриций, назвал свое мимолетное увлечение.

— Невесты, — так же с нажимом сказал Ремул, — я намерен жениться на дочери Хельвика — Хелене.

— А, это такая светловолосая, с утра ты вместе с ней сюда зашел? — сощурил глаза Серпул, — да, красивая. Но вот что я тебе скажу, молодой Ремул. Таких красивых — полон Таветский лес. В каждом племени этих желтоволосых, голубоглазых и курносых столько, что в глазах рябит. И у кулхенов тоже красавицы есть — волосы красные, как огонь, и сами — сплошной огонь. И у роданов — сероглазые живые богини с гордой осанкой. И у мирийцев — чернокудрые крутобедрые девушки, способные вести возвышенные беседы. И у хаттушей такие, что раз взглянешь — и другую уже видеть не захочешь. И у ишимов такие есть, что даже каменная статуя возжелает. И сношаться ты можешь с любыми из них, но лишь сношаться — без официальных отношений. Жениться же тебе, молодой патриций, пристало на ферранке, к тому же — патрицианского рода. Любой иной выбор твой почтенный отец не одобрит. Я, поверь, не первый год с ним знаком.

— Да мне плевать, — вскипел Ремул, вставая с табурета, — что там мой патер скажет по поводу моего выбора. Пле-вать, ты хорошо слышишь, Кес Серпул Унула? Моя патрицианская кровь не должна быть мне обузой, понятно?

— Ты это, остынь, центурион, — поднял руки ладонями к собеседнику Серпул, — расплевался он, понимаешь. Я тебе вынужден напомнить, что я — хоть и друг твоей семьи, но еще и наместник Северной Цислимесной Таветики. У меня власти — как у хаттушского сатрапа, а ты, центурион, повышаешь на меня голос. Стыдно, Квент Ремул, стыдно. Ты письмо отца читал уже?

— Нет, не успел, — Ремул снова сел на табурет, успокаиваясь, — что он там может писать, не знаешь?

— Не открывал, — пожал плечами чиновник, — но когда мне его передавал гонец из твоего дома — сказал, что твой отец чем-то недоволен. Ты не догадываешься, чем?

— Догадываюсь, — буркнул Ремул, — тем же, что и ты. Я отцу недавно тоже письмо писал, где про нас с Хеленой рассказал.

— Если не хочешь слышать меня, — сказал Серпул, — открой письмо отца и прочти. Я думаю, он пишет ровно то, что я сейчас говорю.

Ремул достал из поясной сумки церу-диптих — две тонкие деревянные таблички размером с ладонь, искусно соединенные кольцами так, что могли раскрываться; внутренние стороны табличек были навощены, и содержали процарапанный стилосом текст. Ремул-старший не признавал новомодного пергамента и чернил, предпочитая старый, проверенный веками способ; к тому же этот способ давал то преимущество, что позволял легко стирать написанное, к чему чернила и пергамент приспособлены не были.

«Квент!» — Ремул-старший, чей почерк центурион узнал стразу, не употребил в послании сыну обычного приветствия, что не предвещало Ремулу-младшему ничего хорошего, — «Мы получили твое послание. Читай внимательно: или мой сын отказывается от самой возможности того, чтобы в моем доме бегал полутаветский ублюдок, а то и несколько — или у меня нет сына по имени Квент. Я сказал».

Ремул с грохотом захлопнул церу-диптих. Лицо его меняло цвет с бледного на ярко — бордовый.

— Квент, выпей — ка, — Серпул дал центуриону кружку с холодной водой, — похоже, я угадал с содержимым письма.

— Более чем, — сквозь зубы произнес Ремул, — так ты дашь жетон?

— Давай — ка ты успокоишься, — сказал Серпул, — дыши глубже. Завтра я решу, ладно? Вернемся к вопросу о завтрашней ритуальной охоте.

— Да, охота, — вздохнул Ремул.

— Пригласи на нее моего начальника охраны, — напомнил чиновник, — его зовут Прим Фламмул, а как он выглядит — я тебе описал. Я поговорю с ним, пусть он произведет на варваров… соответствующее впечатление своей мужественностью.

На этом беседа была окончена — Ремул вышел от чиновника и пошел искать Фламмула.