Непризнанный рикс

Глава 3. Клинки и герулка

Огромный преторианец — вернее, преторианский центурион, судя по знакам различия — стоял на улице, у входа в Общинный Дом, и пил таветский травяной мёд из воистину великанской кружки, сбитой из дубовых дощечек, охваченных бронзовыми обручами с искусной гравировкой.

— Приветствую тебя, Прим Фламмул, — сказал Ремул и отсалютовал воинским приветствием, принятым в легионах.

— И тебе привет, Квент Ремул, — пробасил гигант, салютуя кружкой, — мёд будешь?

— Э… нет, — несколько растерялся Ремул, — Фламмул, ты как относишься к охоте?

— Положительно, — густым басом прогудел гвардеец, — а что?

— Я приглашаю тебя принять участие в завтрашней охоте, — сказал Ремул, — выйдем поутру. Нам нужен кабан.

— Нужен — добудем, — Фламмул флегматично отхлебнул пенный напиток, — с меня что требуется-то?

Ремул улыбнулся.

— Вообще-то с тебя требуется впечатлить вопернов, — сказал он, — надо показать им истинную мужественность и настоящую доблесть. И то, что именно ферраны обладают этими качествами.

— И как это сделать? — поднял бровь Фламмул, — убить кабана пинком?

— Ну, если это возможно… — начал Ремул.

— Возможно, — заверил его преторианец с абсолютно серьезным выражением лица.

— Э… Если, конечно, такое получится — это будет впечатляюще. Но таветы также ценят и показные проявления отваги. Героические красивые позы, пафосные слова…

— И прочие составляющие гладиаторского представления, — быстро нашел нужную метафору Фламмул, и Ремул вдруг понял, что гвардеец — не просто тупой дуболом: помимо более чем внушительной внешности, Боги явно наградили этого человека недюжинным умом. Хитрый и умный Серпул умел подбирать правильных людей.

Ремул пригляделся к собеседнику.

Фламмул был на две головы выше Ремула — а Ремул был слегка выше среднего ферранского роста. Вообще-то высоким ростом обладали северные варвары — таветы, кулхены и роданы, поэтому Ремул предположил, что у Фламмула течет в жилах северная кровь. Надежнее всего происхождение человека выдавал цвет глаз и волос: кулхены обычно рыжеволосы и зеленоглазы, таветы — светловолосы и голубоглазы, роданы — русоволосы и сероглазы; у Фламмула были абсолютно по-феррански темно-каштановые волосы, но глаза его были не карими, как у чистокровных ферранов, а очень темного оттенка синего. Ремул затруднился вспомнить, какой из известных ему народов имеет такой цвет глаз. «Надо будет как-нибудь поинтересоваться у самого Фламмула», — подумал центурион. Черты лица, впрочем, у гвардейца были самые что ни на есть классические ферранские: прямой нос в продолжение линии лба и широкая квадратная челюсть указывали на патрицианские корни.

Оружие Фламмула, которое он не снимал с пояса, также было весьма интересным. Вообще-то ферраны признавали два стиля пешего оружного боя, и, соответственно, два комплекта оружия. Один из стилей — называемый армейским — требовал короткого меча-гладиуса и большого щита-скутума; этот стиль основывался на приеме вражеского удара на щит и короткие колющие контратаки мечом из-за щита, и хорошо подходил для действий в строю. Второй стиль — условно называемый поединочным — предполагал вооруженность двух рук: ведущая, обычно правая, рука держала меч-гладиус, а вспомогательная, обычно левая, рука держала кинжал-пугио; этот стиль требовал несколько лучшей подготовки, нежели армейский, но позволял одерживать верх в поединках, где тяжелый щит больше мешал, чем помогал. Щит был нужен всё-таки в первую очередь для защиты от стрел и дротиков, поэтому в строю был вещью абсолютно необходимой, но в условиях поединка — когда стрел можно не опасаться — второе оружие давало сильное преимущество.

Обычные армейские офицеры, а часто и простые легионеры, в случае, если речь шла о пехоте, носили с собой четыре боевых предмета: щит-скутум, меч-гладиус, кинжал-пугио и комплект дротиков-пилумов. Конники вместо скутума использовали круглый щит — пармул, а вместо короткого колющего гладиуса — длинный рубящий меч спату, чей конец клинка был закруглен для достижения лучшего рубящего эффекта. С коня в любом случае удобнее рубить, чем колоть, а попытка нанести на скаку колющий удар мечом приведет либо к потере меча, либо к потере руки.

Фламмул был вооружен по «поединочному» стилю, но вместо гладиуса у него висела спата, а вместо пугио — гладиус. Ремул подумал, что в руках такого гиганта спата как раз и будет смотреться как гладиус, а гладиус — как кинжал.

Как и большинство преторианцев, а тем более преторианских офицеров, Фламмул носил не штатные изделия легионных кузнецов, а изготовленное по индивидуальному заказу оружие. Помимо того, что рукояти его мечей были рассчитаны под его лапищу, сталь клинков также заслуживала внимания. Ремул попросил гвардейца показать ему эти клинки — и обмер в восхищении.

Сталь гладиуса явно имела хаттушское происхождение, что выдавалось змеевидным рисунком, а вернее, текстурой поверхности металла. А вот распознать источник голубоватой стали клинка спаты Ремул не смог.

Заметив восхищенный взгляд Ремула, Фламмул спросил:

— Нравится?

— Угу, — только и сказал центурион, рассматривая клинок.

— Сам в восторге, — пробасил Фламмул, — это — голубой булат. Выкован на Льдистом Хребте — слышал про это место?

— Слышал, но они же вроде как… миф?

Фламмул фыркнул:

— Ферра с этим «мифом» уже полвека в торговых отношениях, — улыбнулся он, — только все считают, что это с роданами мы торгуем. На самом деле — с горцами Льдистого Хребта, но через роданов как посредников. Я этот клинок лично заказывал и лично принимал. Он платок на лету режет, и не тупится об обычную сталь. Я сам думал, что такого не бывает, пока это не увидел, — великан самодовольно хмыкнул, — ладно, схожу я завтра с тобой на охоту. Будет твоим варварам представление…

На следующее утро Хродир разбудил Ремула еще до зари — впрочем, ночи первого зимнего месяца были длинны, а оттого летом в то же самое время солнце давно бы начало свой дневной путь.

Небо было усыпано звёздами, по-зимнему колючими, но еще не угасающими в предрассветном свечении. Луна уже скрылась за горизонтом. Не было видно ни облачка, что предвещало ясный и морозный день.

Старший сын рикса и молодой центурион направились в Общинный дом, где застали собирающихся Ильстана и десяток дружинников-хусбердов, которые должны были сопровождать их на охоте. Полностью снаряженный Фламмул также вышел к охотничьей партии, и, увидев его, Ремул был удивлен.

— Мы же на охоту идем, а не на войну, — улыбаясь, сказал центурион, — зачем ты так снарядился?

Преторианец действительно был облачен не в охотничий, а скорее в боевой костюм с охотничьими элементами. На голове у него был черный с золотыми украшениями шлем, увенчанный высоким перьевым султаном, делавшим рост носителя каким-то уж совсем сказочно высоким; толстый теплый тулуп гвардеец использовал как поддоспешник, надев на него сверху кожаную лорику — благо, завязки этой лорики можно было отрегулировать даже для такого случая. Вместо охотничьего копья и ножа Фламмул вооружился своими обычными клинками. Только за спиной у него на широкой перевязи оказался холщовый мешок с десятком дротиков — что, пожалуй, и выдавало его охотничьи, а не военные намерения.

— А затем, — пробасил преторианец, — что вас всех надо и защищать будет кому-то, если вдруг внезапная неприятная встреча случится. Так что берите свои копья, дротики и прочую охотничью снасть, а я вот так поеду.

Ремул пожал плечами и посмотрел на Хродира — всё — таки старшим на этой охоте был молодой тавет.

— Не знаю, какая такая неприятная встреча тревожит тебя, — сказал по-феррански Хродир, обращаясь к преторианцу, — но если ты считаешь нужным — езжай так. Я надеюсь, ты уже охотился в наших лесах хотя бы раз?

На этот вопрос преторианец только громко фыркнул и осклабился.

Пока охотничья партия выезжала за ворота селения, начало светать. Небо стало из черного темно — синим, звёзды поблекли, а деревья приобретали с каждой минутой всё более четкие очертания.

Хродир наставлял младшего брата:

— Я взял тебя на охоту, — говорил Хродир, — но это не значит, что ты будешь охотиться наравне со взрослыми. Кабан опасен и для меня, и даже для вот этого здоровенного южанина, — он показал на Фламмула, — а про тебя я вообще молчу. Тебя кабан порвет и стопчет, даже не заметив, что у него на дороге что-то стояло.

— Я не ребенок, — сказал на это Ильстан, — я уже охотился в гостях у имперцев, и на зверей поопасней кабанов!

— Ты, видимо, путаешь участие в чужой охоте с охотой самостоятельной, — наставительно сказал старший брат, — вот сейчас у тебя — участие в нашей с Ремулом охоте. Твоя задача — смотреть и перенимать наше умение. Сам не суйся. Понял, младший?

— Да я же… — начал было Ильстан.

Хродир просто показал ему кулак.

— Не будешь меня слушать — получишь по зубам, — сказал Хродир, — лучше от меня, чем от кабана, — и с этими словами Хродир отъехал от Ильстана.

Ильстан же надул губы — Хродир, по его мнению, не относился к нему достаточно серьезно и уважительно. Младшему — и небезосновательно — казалось, что старший даже несколько посмеивается над ним.

Такое отношение Хродира к брату объяснялось не только тем, что Ильстан был младшим — наоборот, Хродир даже гордился успехами брата, так как в детстве приложил к его воспитанию не меньше сил, нежели родители — сколько столь банальной на первый взгляд городского жителя вещью, как… Ильстановским плащом-герулкой.

Традиционный для обитателей Таветского Леса плащ-герулка, названный так по имени одного из племен — давно уже сгинувшего в очередной лесной межусобице — был очень специфичным на взгляд не-тавета предметом. Такой плащ должен был иметь каждый мужчина любого таветского племени, если, конечно, считал себя воином. Шился он так: брался кусок толстой шерстяной ткани, в идеале как можно более плотной и тяжелой; высотой этот кусок ткани должен был достигать плеча того, для кого шился плащ, а длиной — так, чтобы можно было обернуть носителя в два раза. Затем в этом куске ткани делалось два вертикальных разреза — таким образом, чтобы обладатель плаща мог просунуть туда руки, причем свободно двигать ими в любом направлении. Ткань, оказавшаяся над этими разрезами, особым образом назрезалась клиньями, сборилась и подшивалась. После этого на верхнюю часть будущего плаща крепилась шкура зверя — этого зверя непременно должен был добыть сам воин, для которого шили плащ. Чаще всего на эту деталь шла волчья шкура либо шкура длинношерстного оленя — зверей, в изобилии населяющих Таветский лес, но, например, медвежья шкура на герулке однозначно указывала на то, что с этим воином стоит считаться хотя бы потому, что ему в одиночку удалось одолеть самого хозяина чащи. При ношении плаща шкура покрывала плечи воина и его шею сзади. Особо искусные мастера в некоторых племенах делали так, что герулка застегивалась на уровне ключиц таким образом, чтобы лапы шкуры как бы держали друг друга — но обычно этот плащ скреплялся более простыми способами; считалось, что по способу застёгивать герулку можно понять, представитель какого племени ее носит. Например, герулка вопернов держалась на ремнях, продетых на уровне ключиц — ремни оканчивались петлями, в которые продевался S-образный крючок, удерживающий их вместе. А вот герулка северных соседей вопернов — племени сарпесков — имела шлёвки, через которые продевался шнур. Этот шнур позволял регулировать герулку по объему, и ее можно было надевать как на одну рубаху, так и на доспех с толстым поддоспешником — достаточно было просто завязать шнур ближе к концам.

В итоге длина герулки обычно достигала середины лодыжки носящего. Если герулку для него делали еще в отрочестве — как только подросток добывал первого своего зверя — то к подолу плаща со временем пришивали новые полосы, чтоб была по росту выросшему хозяину; умели таветские мастера и вставлять клиновидные куски ткани на тот случай, если носитель со временем раздавался в плечах.

Носили герулку двумя способами: как традиционный плащ, на спине, укрепив на уровне ключиц — тогда герулка оказывалась как бы двуслойной; или же продев руки в боковые прорези — тогда традиционный плащ превращался в безрукавный кафтан, что было весьма кстати в обычно неласковом климате земель таветов. Во втором случае герулка обычно носилась под пояс, к тому же могла дополнительно завязываться на шнуры, пришитые к краям куска ткани, либо застегиваться самыми разнообразными способами — в каждом племени предпочитали свою манеру.

Мастера, изготавливавшие подобные плащи, были весьма уважаемы среди таветов. Более того, изготовление герулки считалось одной из двух ситуаций, когда мужчине не зазорно было брать в руки иглу и нить. Вторым делом считалось зашивание собственных ран.

Так вот, отчего же Хродир если не показательно, то хотя бы в душе посмеивался над младшим братом?

Когда Ильстан уезжал «гостем» в имперские земли, что было нормальным для сына вождя, заключившего договор с Феррой, ему едва исполнилось одиннадцать. Соответственно, о герулке думать ему пока было рано. Но вот теперь, когда он приехал — он красовался именно в герулке, причем такой, что посмотреть на нее собралось всё племя, а самый старый мастер-плащник выразил желание поучиться у «великих мастеров Юга».

Герулка Ильстана была не из грубой шерсти, как у большинства таветов, и не из льна, как носили похожие плащи кулхены и роданы, оценившие практичность этого — похоже, единственного широко разошедшегося — изобретения лесных варваров. Невероятно гладкий и прочный шелк золотистого оттенка, который пошел на плащ сына рикса, вызвал у лесовиков нечто большее, чем просто восхищение. Сложный орнамент покрывал края плаща — в этом орнаменте угадывались не простые геометрические узоры или наборы полос, как обычно делали таветские мастера, а сцены боев и охот — ярко — синими нитями были искусно вышиты фигуры воинов и зверей, сражающихся друг с другом. Шелковые витые шнуры, на которые можно было завязать кафтанный вариант, были набраны из разноцветных нитей, и оканчивались шнуровыми кистями.

Но самой выдающейся деталью Ильстанова плаща была шкура. Это был не банальный волк или лис, и даже не медведь.

— Какая крупная рысь, — сказал Хродир, гладя пушистую шкуру на плаще брата, — и пятна какие четкие! Где добыл такую? Сложно было выследить?

— Это не рысь, — улыбнулся Ильстан, — это зверь Леопардул, что живет в восточных землях имперцев. Это очень трудная, достойная добыча: леопардул чаще охотится на человека, чем человек на него.

— Ого, какая киса! — восхитился Хродир, — то есть с ним опасней, чем с волком?

— Да, — гордо ответил Ильстан, — насчет медведя — не знаю, но точно опасней волка. Ты ей щеки подними пальцами, тамошний мастер для меня клыки сохранил.

Хродир последовал совету брата, и сглотнул. Пушистая пятнистая киса была явно опасней волка, это точно.

— И чем ты этого… лео… пурдула?

— Дротиком с коня. Там ситуация была — либо он меня, либо я его. Голодный был кот, и не боялся ни меня, ни коня — но у меня были дротики, а у него — нет.

Братья посмеялись.

Но Хродир заметил одну странность. Шкура не была похожа на любую другую, шедшую на изготовление герулки. Снятую шкуру, естественно, чистили и дубили — иначе проку с нее будет немного, вонять будет мертвечиной и линять нещадно. Но что медвежья, что волчья, что рысья шкура, будучи пришиты на плащ, были тверды и упруги; эта же шкура была мягка и будто струилась под пальцами. Как? Чтоб выдубить шкуру зверя до такого состояния, по мнению Хродира, необходимо было больше времени, нежели могло было пройти с момента охоты Ильстана (не в одиннадцать же лет он охотился) до момента, когда мог быть изготовлен плащ (даже если его сделали прямо перед выездом Ильстана в родные леса). Несколько лет надо было — во всяком случае, по Хродирову представлению.

А поэтому в душе Хродира зародилось подозрение: а не купил ли часом его братишка понравившуюся шкуру? Зачем добывать на охоте такого опасного зверя (в опасности леопарда Хродир, видевший его клыки, не сомневался), если проще — хоть и бесчестней — купить такую шкуру? Ведь Ильстана не сопровождали на охоте не то что воперны, но даже и хоть кто-то из таветов. Наврать он потом — уже в родных лесах — мог с три короба.

Ильстан со своим плащом не расставался, и даже сейчас ярко — желтое пятно было хорошо видно среди деревьев.