Непризнанный рикс

Глава 4. Кровные братья

Лошади довольно резво шли по снегу — и таветские, привыкшие к зимней дороге, и огромный, «катафрактной» породы, конь преторианца. Кабана удалось в этот раз выследить и взять на удивление быстро — не зря в отряде были не только опытные охотники, но и владеющий охотничьим крофтом дружинник Гудо; и сейчас кабанья туша лежала на волокуше, по таветскому охотничьему способу прикрепленной к одной из лошадей. С тем, чтобы завалить кабана, проблем не возникло — дружинники ранили зверя дротиками, а Хродир и Ремул взяли взбесившегося от ран черного секача копьями, встретив его бешеный таранный бросок широкими наконечниками с крестовиной. Хродир при этом едва не рухнул на спину, поскользнувшись одной ногой на оказавшемся под слоем снега льду — но Ремул, видя, в какую неприятность может попасть его друг, что было силы навалился на копье — и секач не дотянулся до сына вопернского рикса, сумевшего удержать равновесие.

Ильстан жалел, что не успел подставить и своё копье — но, по правде, Хродир сделал всё возможное, чтобы его юный братишка не лез рисковать собой. Однако, когда тушу положили на волокушу и тронулись в обратный путь, Ильстан успокоился по этому поводу — его всецело захватила красота лесного зимнего утра.

Заснеженный лес вдруг осветился желтовато-розовыми лучами, и каждая снежинка — и лежащая на освещенной земле, и составляющая белую шапку на древесной ветке — заискрилась, отражая и преломляя своими гранями восходный свет; казалось, будто тысячи крохотных радуг вдруг заплясали между ветвей и стволов, и даже дыхание людей и лошадей стало приютом разноцветных призрачных искр. Ильстан, три года проведший в качестве «гостя» в краях куда как более теплых, теперь восхищался открывшейся картиной, словно ребенок — хотя именно ребенком он и был. Четырнадцатилетний мальчишка не был полноценным воином, а значит, и мужчиной, даже по таветским представлениям. Вот пятнадцатилетний — другое дело. Ильстан постоянно вырывался на своем резвом коне вперед, зачастую вовсе не в направлении дома — но, по представлению Хродира, у отряда было достаточно времени, чтоб позволить младшему сыну рикса в полной мере насладиться подзабытыми на чужбине красотами родного края. Хродиру приходилось иногда подгонять коня, чтобы не терять брата из виду — а затем он приказал двум дружинникам сопровождать Ильстана и не позволять ему отклониться очень уж далеко от нужного направления.

Так как Хродир был занят руководством охотничьим отрядом, Ремулу стало скучно. Он посмотрел по сторонам и заметил, что Фламмул тоже едет в одиночестве — отдельно от группы таветских дружинников. Молодой центурион подъехал к земляку, и, пустив лошадь параллельным курсом, завел с преторианцем разговор.

Обменявшись с гвардейцем несколькими фразами о красотах зимнего таветского леса, Ремул задал вопрос, волнующий его со вчерашнего вечера.

— Боюсь показаться невежливым, — сказал Ремул, — но хочу задать тебе один очень личный вопрос. Ты можешь не отвечать, если сочтешь нужным.

— Спрашивай, — прогудел Фламмул.

— Ты знаешь, я изучал труд ученого Тимула «Народоописание», — сказал центурион, — и я считал, что по цвету глаз и волос могу определить народ, к которому относится человек. Но…

— Но ты никогда не видел тёмно — синих глаз, — басовито хохотнул Фламмул, — и твоя ученость не может выдержать этот вызов спокойно.

— Да, — вздохнул Ремул, — и я бы хотел… то есть…

— Да ладно, — Фламмул махнул своей лапищей, — я не делаю из этого секрета. Я расскажу тебе, что это за народ. Скажи, молодой, ты читал ученого мирийца Йеродула?

— Читал, — кивнул головой Ремул, — и его «Историю», и его «Землеописание».

— Если ты его читал, то должен помнить, что он рассказывает о землях, лежащих севернее Хаттушаты, но юго — восточней земель роданов, — улыбнулся Фламмул.

Ремул попытался вспомнить.

— Земля народа амасов, кажется? — после нескольких секунд раздумий сказал он, — степной народ, живущий на берегах какой-то большой реки… не помню названия, но это левый приток Тарара, насколько я понимаю.

— Молодец, — покачал головой Фламмул, — а как ты считаешь, Йеродул вообще правильные сведения даёт в своём труде?

— Да Боги его знают! — пожал плечами Ремул, — с одной стороны, у него в книгах и псоглавцы, и химеры, и антиподулы, что на руках ходят. С другой стороны, встречаются и довольно точные описания земель — та же Хаттушата описана подробно и достоверно. А псоглавцы… Я и сам волкоглавцев вживую видел, так что…

— Вот, — сказал Фламмул, — а насколько я сам знаю, Йеродул из своей родной Сареты Мирийской выезжал два раза в жизни, оба раза — на пару дней. А труд свой он писал, слушая рассказы купцов и иных путешественников — их в Сарете всегда было, как собак нерезаных, так как она — единственный нормальный сухопутный проход от хаттушей к нам. Йеродул не путешественник, он просто описывал то, что ему рассказывали. При этом учти, что купцы, если свои закупочные места скрыть хотят, наврут с три короба.

— Так, а при чем тут ты и Северная Хаттушата? — оборвал монолог Фламмула центурион, — на хаттуша ты не похож.

Гвардеец фыркнул.

— Слушай, нетерпеливый юнец, — сказал он, — ты знаешь, что такое Коллегия Путешественников?

— Ну, есть в Ферре такая, — вновь пожал плечами Ремул, — на мой взгляд, сборище тех, кто любит на тёплых пляжах свой афедрул погреть.

Фламмул хохотнул и несильно хлопнул лапищей Ремула по плечу. Ремул не пожалел, что его седло оборудовано новомодным приспособлением — стременами, иначе бы он точно сверзился с коня.

— Мой юный друг, — Фламмул саркастически улыбнулся, — Коллегия путешественников — это твои прямые, извини за тавтологию, коллеги.

— Офицеры пограничных легионов? — поднял брови Ремул.

— Офицеры Особой когорты внешней разведки Империи, — сказал преторианец, — Коллегия организационно является одной из центурий в этой когорте.

Ремул, кажется, понял, где хотел бы проходить дальше службу.

— Так вот, — продолжил Фламмул, — мой отец — Гнав Фламмул, был декурионом в этой Коллегии. Первым же его самостоятельным заданием на этой должности было как раз проверка информации Йеродула про народ амасов. Знаешь, Йеродула Особая когорта любит особо, и проверяет из его трудов всё, до чего ещё не дошли ногами наши доблестные легионы.

— И твой почтенный отец лично отправился туда? — удивился Ремул.

— Ну да, — сказал Фламмул, — пообщался с купцами, набрал товара на выделенные для этого Коллегией деньги, и с очередным караваном поехал к хаттушам, а там — на северо-восток. В общем, не врал Йеродул. Существует народ амасов, и живет примерно там, где в «Землеописании» указано. Только обычаи у этого народа очень… необычные.

— Йеродул пишет, — сказал Ремул, что амасы — это народ, где правят женщины, верно же я помню?

— Правильно, как оказалось, пишет, — улыбнулся преторианец, — я не знаю, что и как у них там точно произошло в глубокой древности, могу только предполагать. Скорее всего, амасы проиграли крупную завоевательную войну, а по обычаю всех варваров — и амасы не исключение — на эту войну пошли все мужчины племени. Итог, вероятно, был плачевен, и на следующий год оружие пришлось брать в руки уже женщинам амасов — чтобы защитить свои дома от пришедших с ответным визитом жертв неудачного похода. Подобная ситуация, кстати, нередка.

— Я слышал, что печально знаменитый таветский вождь Туро Могучий тоже довёл своё племя до такого, — вставил центурион.

— Здесь другая история, — мотнул головой Фламмул, — хотя определенное сходство есть. Так вот, в отличие от всех известных мне иных подобных историй, у амасов получилось. Женщины амасов оказались весьма достойными воинами. Или соседи оказались не в состоянии справиться с амасскими бабами, чему я не удивлен. В любом случае, ко временам Йеродула у амасов воевали и правили женщины, а вот мужчины оказались на правах полурабов.

— А как они это допустили? — спросил Ремул, — с собственными бабами, как ты сказал, справиться не смогли?

— В том-то и дело, что не с собственными, — поднял брови преторианец, — представь себе, что от племени из взрослых остались только женщины и старики, не способные уже к размножению. А задача родить следующее поколение остается насущной и актуальной. Какой выход из этой ситуации?

— Э… Наверное, рожать от другого племени? — предположил центурион.

— Точно, — сказал Фламмул, — только дети чужаков быстро превратили бы амасов в не-амасов. Если бы сохранялись патриархальные отношения. Но, по всей вероятности, амасонки оказались дальновидней. Йеродул пишет, что была у них царица — а я считаю, что это неправильный термин, правильней было бы сказать «рикс с сиськами» — по имени Лаодика, которая и установила новый закон, то есть их современный военный матриархат. Как там было на самом деле — непонятно, я думаю, решала не одна царица. В любом случае, поход соседей на амасонок оказался удачным для амасонок, и у них образовалось достаточно много пленных. Это были те же люди, что убили их мужчин — поэтому, естественно, этих бедолаг принесли в жертву; однако перед смертью их использовали для восполнения численности следующего поколения амасов. Родились от этого, естественно, полукровки — причем, если девочки не представляли собой никакой опасности, то мальчики в будущем потенциально могли бы «растворить» амасов в своей «чужацкой» крови. Сам понимаешь, времена были дикие, и…

— От всех мальчиков — полукровок избавились? — предположил Ремул.

— Йеродул об этом прямо не пишет, — ответил Фламмул, — но намекает. Я так понимаю, их отдали каким-то мирным соседям, а может, я и неправ. Сами амасонки, которых мой отец об этом спрашивал, старательно эту тему обходят. Известно одно — амасонки вошли во вкус. Набеги на соседей с целью взять пленных со временем стали для них обыденностью, а отношение к полукровкам — всё более терпимым с каждым поколением. В итоге, если ранние амасы — времен Лаодики — были внешне похожи на степняков, то уже ко временам Йеродула они стали больше похожи на своих соседей, а сейчас они больше всего напоминают восточных роданов. Только глаза у них стали необычного оттенка.

— Синими, — сказал Ремул.

— Синими, — подтвердил Фламмул, — моя мать — офицер личной стражи царицы амасов, «взявшая в плен» моего отца во время его визита в эту землю. Хвала Богам, сейчас обычаи амасонок стали гораздо более цивилизованными, нежели несколько веков назад. «Взятие в плен» было скорее ритуальным, хотя без обоюдного рукоприкладства и не обошлось, а меня в младенчестве не принесли в жертву, а отдали отцу, благо, он прожил среди амасов почти год.

— Рукоприкладства? — удивился Ремул, — твой почтенный отец вынужден был сражаться с женщиной?

— Ты хоть понимаешь, что такое офицер личной стражи царицы амасов? — криво улыбнулся Фламмул, — мой отец, конечно, не столь огромен, как я, но в молодости был очень силён. А амасонка смогла, тем не менее, с ним справится. Отец описывал ее как невероятно красивую и невероятно сильную девушку. Ну вот, от их связи и получилось такое чудище, как я, — преторианец улыбнулся, — И я…

Речь преторианца оборвал внезапный низкий звук. Это впереди по ходу отряда хрипло пропел таветский рог — трижды. «Все сюда». Охотничий отряд помчался на звук, а навстречу ему летел в сопровождении почему-то единственного дружинника бледный Ильстан.

— Там, — запыхавшийся младший сын вождя указал рукой себе за спину, — там… Бер.

— Бер? — переспросил Фламмул у Ремула.

— Медведь, — перевёл Ремул, — разбудили, похоже.

— Мой! — крикнул Хродир, соскакивая с коня и хватая рогатину, — бер мой!

Звук рога впереди резко оборвался, сменившись быстро затихшим криком раненого. Хродир помянул злых лесных духов и побежал на звук. С коня тут же соскочил Ремул, так же хватая копьё и устремляясь по снегу вслед за другом. Фламмул покачал головой, медленно слез со своего вороного гиганта и неспешно направился за ними. Ильстан с остальными дружинниками верхом также поехали вперед — все четко слышали приказ Хродира, но подстраховать сына рикса и гостя вопернов всё-таки было нелишним.

Взрывая неглубокий — по середину голени — снег, Хродир и Ремул почти одновременно выбежали на небольшую лесную поляну. Белоснежную гармонию этого места нарушали три вещи: черная яма с разбросанными вокруг прутьями и землей — бывшая берлога разбуженного лесного гиганта; залитый кровью лежащий на земле так и не выпустивший сигнальный рог дружинник, чье сломанное копье бесполезно валялось неподалеку, и наконечник его был не окровавлен; и сам гигантский бурый зверь, демонстрирующий двуногим наглецам, посмевшим разбудить его в его же доме в столь неприятное время года, свои желтые длинные клыки. Медведь был крупным, не столько толстым, сколько массивным и высоким.

Хродир издал боевой клич, смешавшийся с яростным рыком медведя, и, выставив копье, понесся на зверя. Бурый ожидаемо принял атакующую позу — встал на задние лапы, подняв и растопырив передние со страшными кривыми когтями. Хродиру оставалось пробежать всего несколько шагов, чтоб резко упасть на колено, выставив рогатину и уперев ее реверс в землю — тогда разъяренный зверь сам бы на нее напоролся и повис на крестовине, а охотник бы ушел из-под готовой упасть туши резким перекатом, как он делал уже неоднократно.

Однако что-то пошло не так.

Медведь внезапным, невероятно молниеносным для такого крупного существа рывком преодолел разделяющее его и охотника расстояние, и ударил правой лапой по древку копья, направляя его острие в сторону от себя; тут же он нанес следующий удар — когтями левой лапы по правому плечу таветского охотника. Хродир вскрикнул, роняя копье, падая на бок и зажимая рукой рану. Будь Хродир одет не в толстенный тулуп, медведь бы несомненно оторвал ему столь мощным ударом плечо, но и толстая защита не спасла сына рикса от кинжальных кривых когтей, разрезавших кожу и слегка задевших мышцы. Ремул уже поспевал на помощь другу, громко крича и привлекая этим внимание лесного хозяина. Медведь, увидев новую опасность, вновь показал, что является опытным зверем, не в первый раз встречающим человека с жалящей палкой: зарычав прямо в лицо Ремула, он заставил центуриона остановиться, а затем привычным движением выбил из руки феррана рогатину и нанес страшный удар правой. У Ремула немедленно сработал боевой рефлекс, выработанный долгими тренировками щитового боя, и он выставил под удар предплечье левой руки; медведь попал по руке не всей лапой, а лишь когтями, содрав рукав вместе с куском кожи, но не задев сухожилий и костей. Ремул отпрыгнул назад, понимая, что ранен, но не чувствуя боли: боевой азарт у охотника зашкаливал. После удара сверху вниз лесной хозяин опустился на четыре лапы: короткие задние конечности не могли устойчиво держать огромное тело после такого движения. Однако медведь, похоже, был намерен продолжить атаку, и, снова резко встав на задние лапы, попёр на Ремула, у которого из оружия остался только шкуросъемный нож.

Но тут внезапно прошелестел, рассекая воздух, дротик — и вонзился бурому в плечо. Зверь взревел, переводя взгляд маленьких, но довольно осмысленных глаз на новый источник опасности. Этим источником оказался рослый — лишь чуть ниже лесного гиганта — человек с перьями на голове, сейчас быстрым движением достающий из-за спины еще один метательный снаряд.

Подоспевшим конникам во главе с Ильстаном Фламмул сделал знак рукой с растопыренными пальцами — мол, стойте, зверь мой. Конники стали окружать зверя, держась при этом на почтительном расстоянии — лошади не спешили приближаться к такой явной и очевидной опасности.

Оставив раненых Хродира и Ремула — Хродир лежал на боку, а Ремул немедленно поспешил к нему на помощь — медведь ринулся на нового наглеца, посмевшего ранить его издали. Фламмул метнул очередной дротик, целя бурому в голову — дротик попал в лоб зверя, но лишь оцарапал его, будучи не силах пробить невероятно крепкую броню черепа лесного гиганта. Медведь мигом преодолел отделяющее его от сына амасонки расстояние, встал на задние лапы — но Фламмул уже одним отточенным движением достал из ножен оба клинка, перемещая в стойке туловище назад. Зверь, похоже, решил, что меч — это что-то вроде копья, и уже прицеливался для удара правой лапой, но преторианец успел первым.

Удар Фламмула был страшным.

Обычно медвежья шкура дает зверю очень неплохую защиту; однако хаттушская сталь, трижды закаленная в крови рабов, и направляемая к тому же рукой центуриона преторианцев, не оставила лесному гиганту ни малейшего шанса. Гладиус вошел под ребра бурого хозяина леса по самую рукоять, разрывая и пронзая внутренности. Медведь, кажется, еще не понял, что умер — он взмахнул левой лапой, целя когтями в лицо Фламмула, однако ферран умело поднырнул под эту лапу, и, выпустив гладиус из левой руки, полоснул на развороте медведя спатой по боку. И этот удар гвардейца достиг немыслимого с точки зрения обычного охотника результата: кровь широким ручьем полилась из разрезанной шкуры, заливая медвежий бок и ногу. Лесной гигант захрипел, опустил голову… и Фламмул просто и без изысков ударил его ступней обутой в тяжелый зимний ферранский ботинок ноги в грудь, отправляя спиной на снег.

Дружинники смотрели на происходящее с открытыми ртами. Фламмул наклонился над поверженным зверем, выдернул из него гладиус и вытер клинок о шкуру. Заметив, что таветы смотрят на него со смесью страха и восхищения, он поднялся на ноги и, подражая гладиаторам на арене, поднял скрещенные клинки и издал боевой крик. Раскатистое басовитое «Аве Фер-р-ра!» огласило поляну: неподалеку взлетела стая лесных ворон, а с ближайших ветвей осыпался снег.

— Духи ночи, — выдавил из себя ближайший дружинник.

— Ха, — осклабился гвардеец, — медведей никто сражаться не учит. А преторианцев Ферры — очень даже.

Сказал он это по-феррански, но дружинник, похоже, его понял.

— Именно этот зверь, кажется, сражаться умел, — тихо сказал дружинник, — не сильно ему это помогло.

Ремул тем временем помогал подняться Хродиру. Центурион встал на колено, взял друга подмышки, просунув туда руки по локоть и вставая на ноги, а затем поднырнул под неповрежденную руку Хродира, положив ее себе на плечи. Оба охотника были залиты кровью: и своей, и чужой.

Дружинники соскакивали с коней, спеша на помощь сыну рикса и гостю народа вопернов.

Уже видя ворота своего селения, бледный Хродир наконец обрел дар речи. Первым, к кому он обратился, был Ремул.

— Друг мой, — сказал сын рикса, — ты хоть понял, что с нами случилось?

Ремул поднял брови:

— Мы были ранены зверем на охоте, — сказал ферран.

— Не в этом дело, — сказал в ответ Хродир, — кровь из наших ран смешалась. Теперь во мне течет твоя кровь, а в тебе — моя. Мы теперь кровные братья, Квент Ремул.

Ремул ничего не сказал, а только немного перевесился в седле и обнял едущего рядом Хродира за плечо.

За лошадьми отряда тянулось три волокуши: кабан, медведь и тяжело раненый дружинник.