Поцелуй злодея

Глава 9

Гарет

Кейден прав. Я должен был убить его.

Почему я снова этого не сделал?

Потому что не могу доказать, что он прав. Не могу позволить ему подтвердить ни одну из его теорий обо мне.

Из всех, черт возьми, людей только не ему.

Но в итоге я оказался прижат к дереву. Снова пойман им.

Снова ощущаю его прикосновения.

Полностью окружен им.

Снова, блять.

И он выбил у меня из рук лук и колчан, так что мне нечем защищаться.

Моя маска вдавливается в дерево, запах сосны заливает мои ноздри, но он не сравниться с его запахом.

Оттенки дерева и амбры пробуждают темные, искаженные образы, которые приходят ко мне в снах.

Нет, в кошмарах.

Образы, как он кусает и оставляет отметины на моей коже, заставляя меня кончать на его член. Как сплевывает сперму мне в рот и заставляет проглотить ее.

Я думал о том, чтобы убить его, каждый раз, когда видел темно-фиолетовые засосы, разбросанные по моей груди. Даже думал просто нанять кого-то постороннего, чтобы тот сделал все вместо меня и потом просто прислал мне видеозапись.

Но по какой-то причине мысли об этом меня не радовали. Не так, как фантазия о том, как его кровь проливается на землю.

Между моими пальцами.

Под моими ногами.

А я бы стоял там и смотрел, как эти серебряные глаза окончательно лишаются жизни.

Если кто-то и должен убить Кейдена Локвуда, то только я.

И все же сейчас я этого не сделал.

Не потому, что не мог – мог в одно мгновение. Но я сознательно решил не опускаться так низко.

Однако теперь я снова под его властью, и я ненавижу это, ненавижу, что он может так легко меня поймать.

Но больше всего я ненавижу то, что он способен разрушить каждую гребаную каплю моего самоконтроля.

Что он может вызывать во мне реакции, о которых я сам даже не подозревал.

После последнего раза я хотел списать все на наркотики, что я как раз и сделал, но наркотики, черт возьми, не объясняют, почему он продолжает появляться в моих проклятых снах.

Как и ужасную эрекцию, с которой я регулярно просыпаюсь после таких снов.

Именно поэтому я решил держаться от него как можно дальше.

Но он здесь, прямо за моей спиной. Его большое тело давит на меня, твердая грудь прижимается к моей напряженной спине. А пальцы впиваются в мой затылок, сжимая его до боли.

Однако не это переворачивает мой мир с ног на голову. А то, как он кусает мочку моего уха. Его зубы вонзаются так глубоко, что мне кажется, он вот-вот оторвет от плоти кусок.

Пульсация удовольствия начинается там, где его губы касаются моей кожи, закручивается в моем позвоночнике и, словно огненный шар, оседает в паху.

— Остановись, — ворчу я, но мой голос приглушает маска. — Это больно. Блять.

— Неужели? — он облизывает тонкую кожу.

Меня пронзает электрический разряд, и мой член упирается в ствол дерева через джинсы.

Блять. Нет.

— Тебе нравится, когда я лижу тебя здесь? — его грубый голос проникает прямо в мое ухо, от чего кожа покрывается мурашками.

Неприятными, но возбуждающими мурашками.

И это крайность, которой я все время избегаю, но к которой меня все равно толкают.

Крайность, которая путает мой гребанный рассудок.

— Ты хотел, чтобы я провел языком по твоему уху, как тогда это сделала Черри? — он щелкнул языком по моей ушной раковине.

— Ч-что?

— Тебе ведь нравится, разве я не прав? — он облизывает мочку, слегка ее покусывая, а затем проводит языком по моему уху.

Искры электричества ослепительной волной проносятся по позвоночнику, и мне приходится прикусить губу, чтобы не издавать никаких непристойных звуков.

Какого черта он делает своим языком и зубами?

Разве вообще возможно так возбудиться только из-за прикосновений к уху?

Из-за его тела, прижимающегося к моему.

Из-за того, как он вдавливает меня в дерево.

Из-за его грубого голоса, говорящего мне прямо в ухо.

Никто никогда не вызывал у меня подобного удовольствия.

Черт, когда Черри терлась об меня всем телом, единственное, что я чувствовал, – это скуку. Я ждал, когда же хоть какое-то возбуждение накроет меня, пока она с энтузиазмом лизала и посасывала мою кожу, но оно так и не пришло.

И хотя я никогда бы не признался в этом, мой член дернулся, только когда я увидел этого ублюдка напротив, словно гребаную надвигающуюся погибель.

Но сейчас, когда он посасывает, покусывает и буквально трахает мое ухо языком, это просто пытка. Мой член настолько твердый, что из него вытекает сперма, пропитывая боксеры, и мне кажется, что я вот-вот взорвусь.

Почему, черт возьми, я мгновенно возбуждаюсь рядом с ним?

Это не имеет никакого смысла.

— О-остановись, — я прикусил губу, потому что какого черта я начал заикаться?

— Уверен? — он скользит рукой, сжимавшей мой затылок, выше, стягивает с меня капюшон, а затем хватает меня за волосы, рывком откидывая мою голову назад, к себе на плечо. — Ты весь дрожишь, малыш.

— От бешенства, — я поднял на него глаза. — И не называй меня так.

— А мне кажется от желания, — он просовывает палец под мою маску и снимает ее, бросая на землю. — Вот и ты, мой маленький монстр.

Его губы растягиваются в широкой улыбке. Какой я еще никогда не видел.

Я думал, что его тошнит от моего лица, так почему же он сейчас улыбается так необычно, глядя на него?

Откуда он вообще знает, как так улыбаться? Я был уверен, что он чертов робот.

Конечно, он улыбается и ухмыляется, но вынуждено, как мне кажется, будто он научился этому, как и я. Обычно он ворчливый и строгий. Никогда не улыбается на лекциях, но его властная аура заставляет студентов падать в обморок, когда он хвалит их ответы, даже несмотря на его безразличный тон.

Меня он, правда, никогда не хвалил.

И не то чтобы я хотел, чтобы этот ублюдок меня хвалил.

— Отпусти меня, — говорю я сдержанным голосом.

— Ты продолжаешь это говорить, но потом смотришь на меня такими глазами.

— Какими?

— Ожидающими.

— Скорее, в отвращении.

— Если бы это было отвращение, ты бы не жаждал большего, — его губы замирают опасно близко к моим.

Я приказываю себе держать рот на замке. Не дать ему ни единого шанса поцеловать меня – или, зная его, скорее плюнуть мне в рот.

Но потом он высовывает язык и проводит им по моей челюсти – грубый, долгий лижущий жест, от которого моя кожа вспыхивает.

Обе мои руки упираются в ствол дерева, пальцы вонзаются в твердую кору, а руки напрягаются, чтобы я, черт возьми, не начал тереться своим членом о поверхность.

Мне это не приносит удовольствия.

Совсем не…

Сорвавшийся с губ стон выдает меня, когда его язык скользит ниже по моей коже. Затем его зубы вонзаются в мою шею – резкий, жгучий укус, посылающий разряд удовольствия прямо в мой напряженный, сочащийся предэякулятом член.

— М-м-м. Ты действительно вкусный. Но только я могу пробовать тебя на вкус, — он снова кусает меня.

И снова.

Его укусы чередуются – сначала болезненные, словно он метит меня, а затем мягкие, дразнящие покусывания, вырывающие из меня тихий вздох.

— Только я имею право касаться тебя своим ртом, — его язык скользит по больному месту, нежно облизывая его, от чего у меня перехватывает дыхание.

Посасывание.

Укус.

— И здесь, — его губы перемещаются к моей челюсти, щеке. — Только я.

Он вдавливается бедрами в мою задницу всякий раз, когда я сдавленно стону, его твердеющий член толкается, исследует, трется.

Это сводит меня с ума, потому что мне не должно казаться это сексуальным.

Меня не привлекают мужчины, поэтому то, что мужчина, имитирующий со мной секс через одежду, должен в лучшем случае вызывать тревожность, а в худшем – отвращение.

И все же мой позвоночник дергается при каждом скользящем движении его члена по моей заднице.

Мои руки ноют от напряжения, потому что я сдерживаю себя, чтобы не потереться членом о чертово дерево в поисках освобождения.

Он снова вонзает зубы в мою шею, затем его горячие губы обхватывают кожу, и он резко втягивает ее, будто пытаясь изгнать из меня душу.

— Черт… остановись, — я дергаюсь, пытаясь отпихнуть его, и это огромная ошибка, потому что его член увеличивается в размерах, становясь еще больше, чем я помню, и это доводит меня до безумия.

— Зачем? — он смотрит на меня сверху вниз, его глаза расширены, полны дикого, звериного голода. — Ты позволил Черри полностью облизать тебя губами, пока она называла тебя таким сексуальным и потрясающим. Я всего лишь стираю ее отвратительный вкус. Так что потерпи.

Он снова кусает. Сильнее.

И я издаю стон, потому что такая боль не отталкивает меня, как это было бы с большинством людей.

Каждый укус, каждое прикосновение, каждый щелчок его языка заставляет мой член напрягаться до предела, и я едва могу дышать от напряжения.

Я тону, поглощенный отчаянной, зависимой жаждой – еще боли от его зубов, еще жара его дыхания, еще этого удушающего удовольствия.

Я зажмуриваю глаза, чтобы он не видел, что делает со мной.

— Посмотри на меня, — его приказ касается моей кожи одновременно с горячим дыханием. — Открой эти глаза и покажи, насколько ты принадлежишь мне.

— Да пошел ты, — бормочу я, распахивая глаза и намеренно сверля его яростным взглядом. — Я тебе не принадлежу.

— Это мы еще посмотрим. Боже. Мне нравятся твой взгляд. Чувствуешь, как ты меня возбуждаешь?

— Это потому, что ты гей и не можешь в этом признаться.

— В таком случае, ты тоже. Посмотри-ка, у нас все больше общего, малыш.

— Я не твой малы… что, черт возьми, ты задумал?

Я напрягаюсь, когда он тянется ко мне и расстегивает мои джинсы. С ужасом наблюдаю, как мой член твердеет от его прикосновения.

От его руки на моем животе.

Как, черт возьми, то, что обычно вызывает у меня отвращение, теперь меня возбуждает?

Как?

Может, со мной что-то не так. Уверен, так и есть.

Наркотики не полностью вышли из моего организма, и теперь я в ловушке произвольных чувств и этого придурка.

Я жду, что он начнет сжимать мой член в кулаке, но он просто спускает мои джинсы и боксеры до самых колен.

Холодный воздух обжигает мою кожу, но нисколько не облегчает мой возбужденный член. Он такой твердый и ноющий, что по всей его длине уже стекают струйки спермы.

И я отказываюсь вести себя, как гребаный подросток, и тереться о дерево. Этого не будет.

Я жду, когда он схватит мой член и снимет сдерживаемое напряжение. Ведь в этом весь смысл, верно?

Заманивает меня в ловушку, а затем заставляет испытывать удовольствие ради его извращенного развлечения. Потом все закончится, и я вернусь к стрельбе из лука, убеждая себя в том, что это ничего не значило.

Но его пальцы впиваются в мою ягодицу, оттягивая ее в сторону. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, а он смотрит вниз, где находятся его пальцы.

— Должен сказать, у тебя красивая задница.

— Не смей, мать твою! — говорю я гортанным тоном и с силой хлопаю рукой в перчатке по его бедру.

Удар!

Я замираю на месте, мой рот приоткрыт, а дрожь пробирает меня с поразительной силой.

Этот придурок только что отшлепал меня? Меня?

— Ты, гребан… — я пытаюсь вывернуться, но он снова и снова шлепает меня. Трижды. Каждый раз сильнее предыдущего.

Я впадаю в кратковременный шок.

Жжение прожигает мою задницу, и это больно. Чертовски больно. И я бы хотел, чтобы это была только боль, смешанная с яростью.

Хотел бы, чтобы мой член не тек так сильно.

— Ш-ш-ш. Перестань мне сопротивляться. Ты не сможешь меня оттолкнуть, — он проводит пальцем по моему анусу.

Мои мышцы напрягаются так сильно, что кажется, я сейчас лопну, как чертово стекло.

— Кейден, я предупреждаю тебя.

— Повтори это еще раз.

— Я предупреждаю тебя.

— Нет, — его горячее дыхание скользит по моей коже. — Мое имя. Ты впервые его произнес. Мне нравится.

— Пошел ты, Кейден.

Он хихикает, его губы нежно трутся о мою челюсть. Даже ласково, и это меня чертовски смущает.

— Люблю, когда ты говоришь грязно, малыш.

— Не трогай меня там, блять.

— Почему? Боишься, что тебе понравится? М-м-м… Без смазки. Это проблема.

— Подожди… — он прижимает мою голову к дереву, а его рука исчезает с моих ягодиц.

Однако облегчение длится недолго, потому что я слышу, как за моей спиной расстегивается ремень, а затем что-то более твердое и большое скользит вверх и вниз по моей заднице.

Ощущение тревоги нарастает за моими ребрами, стекает по спине потоком беспокойства. Больно, погано, но в то же время в ожидании.

Мне нужно бороться. Я могу бороться. Черт, я могу залезть в карман и вызвать толпу охранников, которые убьют его на месте.

Но, опять же, я единственный, кто может его убить.

И я убью его.

Но есть эта капризная сторона во мне, которая как будто любит, когда я говорю «нет», а он игнорирует это.

Потому что, видимо, мне это нравится, а он это знает.

И ему это также нравится.

Потому что ни одного из нас нельзя назвать нормальным.

— Твоя дырочка так хороша ощущается, малыш, — он делает неглубокие толчки. — Думаю, мне она понравится.

— Подожди, — я резко дышу, прижимаясь к дереву. — Просто подожди. Почему, черт возьми, ты так давишь?

— Потому что иначе ты бы не признался, что тебе это нравится, — он хватает меня за ягодицу, скользит членом вверх-вниз, касаясь горячей, сухой дырочки, и шепчет мне на ухо: — Если это позволит тебе получить больше удовольствия, считай, что я принуждаю тебя, лишаю воли и не даю тебе выхода, просто потому что мне нравится смотреть, как ты сопротивляешься. Ты можешь сделать меня своим злодеем, малыш.

Это не совсем работает, потому что больная часть меня, которую я хотел бы задушить до смерти, наслаждается этим.

Я ненавижу эту часть, и его я тоже ненавижу, но закрываю глаза и шепчу:

— Не трахай меня. Сделаешь это, и, клянусь, я убью тебя.

— Вижу, ты все еще чего-то боишься, — его член становится все толще, а движения все более неистовыми, горячими, дикими. — Я не буду трахать тебя без смазки. Я не такой уж монстр.

— Ты вообще не будешь меня трахать.

— Пока.

Хлопок.

Я дергаюсь от неожиданного удара, а затем раздается его стон.

— Мне нравится, как быстро краснеет твоя задница, — он разминает кожу. — Мои отпечатки рук так красиво смотрятся на тебе. Видя их следы, я еще больше возбуждаюсь. То, как ты подчиняешься боли, которую я причиняю, сводит меня с ума, малыш.

— Прекрати это.

— М-м-м. Продолжай сопротивляться. Я уже близко.

Больной ублюдок.

И все же я не могу стоять спокойно. От того, как он трется об меня своим эрегированным членом, мой возбуждается только сильнее, что причиняет боль. Я хочу протянуть руку и дотронуться до него. Хотя бы раз.

Что-то липкое скользит по моей дырочке, и я думаю, что он вот-вот кончит, но потом он останавливается, так что, скорее всего, у него просто выделилось слишком много предэякулята. Я слышу, как он несколько раз сплевывает, прежде чем просунуть руку между моих ягодиц, и прохладная жидкость проникает в мою дырочку сзади.

— Должно хватить, — он обводит анус средним пальцем. — Расслабься для меня. Ты должен сначала принять мои пальцы, прежде чем я смогу заполнить тебя своим членом.

— Не…

Удар. Удар. Удар.

Я застываю на месте, мои мышцы расслабляются вопреки здравому смыслу.

— Вот так. Боль помогает, верно? — звучит так, будто он думает, что делает мне одолжение.

Он начинает проталкивать палец внутрь, и меня охватывают самые разные странные ощущения. Боль. Дискомфорт. Даже отвращение. Но только у меня в голове, потому что я позволяю ему трахать меня своим гребаным пальцем.

Внутри моей задницы.

— Больно? — спрашивает он.

— М-м-м…

— Мне нравится, как ты терпишь эту боль. Как принимаешь всю ее, что я тебе даю.

— Блять…

— Расслабься.

— Не могу.

— Можешь. Дыши.

Я медленно начинаю дышать.

— Еще больше расслабься. Это все, что ты можешь?

Вызов заставляет меня напрячься, но лишь на мгновение, прежде чем я прикусываю нижнюю губу и сосредотачиваюсь на вдохах и выдохах.

— Вот так. Ты хорошо принимаешь мой палец.

— Мфф… — боже. Почему его похвала так меня… возбуждает?

— Черт, малыш. Твоя дырочка такая тугая. Или я должен называть ее киской, чтобы это не выглядело так по-гейски? Моя киска такая тугая и теплая.

— З-заткнись, мать твою.

— Тебе не нравится, когда я называю твою голодную задницу киской?

Я прикусываю нижнюю губу и ничего не говорю.

— Может, мне называть ее своей дырочкой? Моей игрушкой? Или ты подчинишься мне и позволишь называть твою задницу так, как мне, блять, захочется?

Сдавленный звук срывается с моих губ. Я, наверное, должен ненавидеть то, что он называет мою задницу – киской, словно я женщина или что-то в этом роде, но при этом я ощущаю странное чувство подчинения. И мне это как бы… нравится.

Должно ли мне это нравиться?

— Скажи, что тебе не нравится, как я называю твою задницу киской, и я больше не буду этого делать.

Я прикусил язык, в основном потому, что боюсь звуков, которые могут вырваться из меня.

— Ответь мне.

— Делай все, что хочешь… А-ах.

Мои слова заканчиваются стоном, когда он посасывает мочку моего уха, медленно, неторопливо вводя палец, и это больно. Но также приятно. Черт, мне кажется, что в данный момент это одно и то же.

— Никто не прикасался к тебе здесь, верно? Ни чертова Черри, и уж точно ни один другой мужчина, потому что ты гребанный натурал. Даже если бы и нет, ты бы никогда не позволил кому-либо обладать такой властью над тобой. Тебя тревожит, насколько сильно тебе это нравится.

— Ты проклятый ублюдок… пошел ты…

— Говори со мной грязно, — он вводит еще один палец, и по какой-то причине он входит легче, чем первый. — Вот так. Посмотри, как твоя дырочка растягивается и принимает меня. Моя киска девственна, не так ли, малыш? Ты сохранил ее для меня, чтобы я мог засунуть свой толстый член внутрь и наполнить тебя своей спермой.

Мои уши горят.

Они никогда не горят.

Но я ненавижу то, как его слова действуют на меня. Так, что мне становится жарко, как никогда раньше, и самое ужасное, что… мне это нравится.

Его пальцы.

Там, где никто прежде меня не касался.

Черт, мне действительно это нравится. Больше не вызывает дискомфорта и только сильнее возбуждает

— М-м-м, блять, внутри тебя так горячо. Моя киска знает, что она моя. Мне нравится, как она сжимается вокруг меня.

— Перестань так со мной разговаривать, — я ворчу, когда он начинает быстрее двигать пальцами.

— Как? — говорит он мне на ухо, его голос грубый и менее изысканный, чем обычно. — Как будто ты моя новая любимая дырочка?

— Заткнись…

Мои слова застревают в горле, когда он загибает пальцы внутри, задевая место, которое приводит мой член в полный охренительный восторг.

Удовольствие пронзает меня, как молния и гром. Гребаное стихийное бедствие, от которого все мое тело напрягается. Я кончаю как сумасшедший, целая куча спермы стекает на землю.

— Вот так, — я чувствую, как его губы изгибаются к моему уху. — Точка G моей киски.

Я уже собирался послать его, но не смог, потому что он ударил по этому месту еще несколько раз, и я снова кончил на дерево, на свой пресс.

Везде.

Он даже не прикоснулся к моему члену, черт возьми, как и я отказался прикасаться к себе или тереться об дерево.

И вся эта сперма, вытекающая из меня густыми волнами, – из-за его пальцев.

В моей заднице.

Забудьте о его убийстве. Теперь я могу убить себя.

Спасибо, что стали свидетелями этого провала.

— Вот так, трахай мои пальцы, пока кончаешь для меня, малыш.

И тут я с чертовым недоумением понимаю, что раскачиваюсь вперед-назад. Вперед-назад.

Я оседлал его пальцы.

И, видимо, мне плевать на это, потому что я не останавливаюсь. Я продолжаю двигаться, пока мои яйца сжимаются от каждой капли спермы, щека прижата к дереву, а его язык – к моему уху.

Оргазм такой сильный, что у меня трясутся ноги, и я удивляюсь, что все еще стою на ногах.

Кейден вынимает пальцы, и, к моему ужасу, моя задница сжимается вокруг них, обхватывая длинные фаланги.

Я ждал какого-нибудь его едкого комментария, но он лишь снова раздвинул мои ягодицы.

Мои брови нахмурились, но тут я почувствовал большую круглую головку у своего заднего входа.

— Нет, не…

— Ш-ш-ш… — он обхватывает мою шею сзади, приподнимая челюсть большим и указательным пальцами. — Ты не можешь кончить сам.

— Подожди… подожди… — я задыхаюсь. — Пожалуйста, не надо.

Мне все равно, если придется умолять. Я не позволю ему трахнуть меня. Потому что он был прав, я никогда не дам никому такой власти над собой.

Это сделает меня его сучкой. А я ничья гребаная сучка.

— Блять, малыш. Мне нравится, когда ты умоляешь меня таким хриплым голосом, — он упирается своей головкой между моих ягодиц. — Мне нравится, как моя киска сжимается и приглашает меня внутрь.

— П-пожалуйста… не трахай меня, Кейд…

Я остановился.

Как и он.

— Господи, мать твою, ты уже придумал для меня прозвище, малыш?

Нет, я хотел сказать его полное имя, но буквы «ен» застряли у меня в горле.

— Ты сводишь меня с ума, — он нежно покусывает мою челюсть, горло, двигая пальцами, чтобы получить лучший доступ. — Как ты можешь запрещать мне трахнуть твою дырочку? Неужели ты не чувствуешь, как я хочу тебя?

Его слова глубоко врезаются в мою грудь. Его голос грубый, но слова мягкие, как будто он пытается убедить меня.

Как будто для него важно, чтобы я позволил ему это сделать.

Остальное его, похоже, не волнует, но он хочет, чтобы я позволил ему трахнуть меня.

И это что-то делает со мной. А именно, заставляет мой член медленно твердеть.

Что за хрень?

Почему меня возбуждают слова монстра?

Буквально проклятого насильника, которому, похоже, нравится меня унижать.

Он снова и снова упирается в мою дырочку, и мой член дергается, когда он прижимает меня к дереву.

— Я умираю от желания оказаться внутри тебя, малыш. Я никогда не был так без ума от потребности быть внутри кого-либо.

В горле пересохло, но я прошептал:

— Нет.

— Малыш, пожалуйста?

— Нет, кончи на меня, но не трахай. Я никогда не прощу тебе, если ты меня трахнешь.

Он ворчит, проталкиваясь дальше, и мне уже кажется, что он сделает это по собственной прихоти.

Он трахнет меня около дерева в лесу.

Но затем он испускает прерывистый вздох.

— Хорошо, не буду.

Мой желудок сжимается, и я отказываюсь описывать это чувство.

— Правда?

— Правда. Вместо этого скажи, что тебе понравилось, когда я трахал тебя своими пальцами, и называй меня Кейд.

— Ни за что на свете…

— Так ты хочешь, чтобы тебя трахнули? Я готов, малыш…

— Мне понравилось, когда ты трахал меня своими пальцами, — прошептал я.

— Скажи правильно.

— Черт, мне понравилось... когда меня трахали твои пальцы.

— Неужели? — его дыхание становится глубже, резче, более гортанным, когда он кусает меня за щеку, а его вдохи касаются моих приоткрытых губ. — Тебе понравилось, как я заставил тебя кончить?

— Мы не об этом договаривались.

— Скажи это, малыш. Скажи, что тебе понравилось.

— Мне… понравилось, как ты заставил меня кончить, — я бы хотел, чтобы мой голос был механическим. Правда, хотел бы. Но он звучал тяжело и низко.

— Черт возьми, малыш. Мне нравится твой голос.

Ему нравится?

— Мне казалось, он тебя отталкивал, — прошептал я.

— Не когда ты говоришь со мной грязно или произносишь мое прозвище.

Я хватаю его за руку, немного поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и он позволяет мне это, хотя его рука по-прежнему обхватывает мое горло.

Его глаза такие темные, что мне кажется, я вижу в них свое отражение. Мышца на его челюсти дрогнула, и я посмотрел на нее.

Потом я понимаю, что смотрю на его губы. Его блестящие приоткрытые губы.

Какого черта я смотрю на мужские губы?

— Кончи уже. Пожалуйста, блять, Кейд…

Его рот впивается в мой.

Буквально пожирая меня.

Наши зубы сталкиваются, их острота воспламеняет что-то дикое, а наши языки сталкиваются в хаотичном, отчаянном беспорядке жара и потребности.

Нет контроля, только дикая ярость и настойчивая жажда, которые извиваются между нами в жарком танце власти и покорности.

Это грязно, безудержно, как извращенный гребаный шторм, который никто из нас не хочет останавливать.

Он кусает меня, я кусаю его в ответ.

Он тянет за мою губу, я тяну за его.

Это война. Она ничего не значит, и я даю ему в два раза больше, чем он мне.

Пока не чувствую металлический привкус. Не знаю, его это кровь или моя, но от этого мой член твердеет еще сильнее.

И он кончает.

Прижимается к моей заднице, стонет мне в рот.

Кончает так сильно, что горячая жидкость стекает по моим бедрам, и я чувствую, как часть ее проскальзывает внутрь меня, от чего я сжимаюсь, снова, как гребаная шлюха.

У меня даже нет сил испытывать стыд, когда он отрывает свои губы от моих.

Его лоб начинает опускаться к моему, и я ударяю его головой.

— Отвали от меня и больше никогда не целуй.

Он смеется, и этот звук вибрирует у меня в горле.

— Ты прав. Это так по-гейски, а мы точно натуралы.

— Я натурал. А вот по поводу тебя у меня есть серьезные сомнения.

Он снова смеется, тянется к моим губам, и я жду, что он плюнет мне в рот. И, честно говоря, мне больше нравится его грязная сторона, чем то, что он делает. Потому что он просто вытирает что-то с моих губ.

— Люблю играть в эмоциональные качели, малыш. Очаровательно.

Я собираюсь снова ударить его головой, но он отступает, надевает штаны и становится на колени позади меня. Я собирался развернуться, но он уже схватил мою талию одной рукой, а затем снял галстук, который болтался у него на шее.

— Я могу сделать это сам. Не трогай меня.

— Помолчи, — он просовывает ткань между моими ягодицами, и следы от его ладоней горят от боли всякий раз, когда его пальцы касаются их.

— Прекрати.

— Это ты прекрати, — его голос мрачнеет, и, несмотря на то, что он стоит на коленях, я чувствую, как от него волнами исходит властная энергия. — Я пытаюсь сделать для тебя что-то приятное, так что заткнись и прими это.

Я смотрю на него сверху вниз.

— Ты какой угодно, только не приятный.

Я жду, что он посмеется или начнет издеваться надо мной, как он всегда это делает, но он просто посмотрел на меня.

Или это был свирепый взгляд?

Это выражение исчезает прежде, чем я успеваю его понять.

— Поверь мне. Сейчас я именно приятный.

Унизительное чувство, что он вытирает меня, рассеивается под загадочным взглядом его глаз.

Он исчезает, когда Кейден заканчивает и встает.

Далекий крик пронзает мои уши, и я ошеломленно смотрю вперед.

Блять.

Я совсем забыл, что мы находимся в лесу особняка, во время инициации, где находятся больше сотни человек.

Господи, мать твою. Как я мог забыть?

Хотя риск того, что кто-то мог пройти мимо и увидеть, как я кончаю на пальцы моего профессора, минимальный.

Черт.

Я встаю лицом к дереву и натягиваю джинсы.

— Избавься от этой девушки, — горячее дыхание обжигает мою кожу, и мои пальцы останавливаются на пуговице джинс. — Избавься ото всех девушек.

Я не смотрю на него, выпуская раздраженный вздох.

— Какого хрена я должен это делать?

— Мне не нравится видеть, как они трогают тебя своими руками.

— Неужели ревнуешь?

— Заявляю о своих правах, — он обнимает меня сзади, проводя своими большими ладонями вверх и вниз по моей груди, а затем еще крепче сжимает меня в собственнических объятиях. — Они оскверняют мою прекрасную игрушку своим гнилым дыханием и дешевым присутствием.

Только этот ублюдок мог назвать кого-то прекрасным и игрушкой в одном предложении. Какого черта меня вообще это волнует?

Все еще отказываясь смотреть на него, я ворчу:

— С какой стати я должен тебя слушать?

— Если не послушаешь, я трахну тебя у них же на глазах, чтобы они знали, кому ты принадлежишь.

— Я никому не принадлежу, и уж тем более тебе.

— Вопрос только в том, когда, а не если, — он отпускает меня. — Если не хочешь, чтобы я приходил к тебе в гости каждый день, разблокируй меня.

— Что тебе от меня нужно, придурок? — с досадой спрашиваю я, застегивая пуговицы.

— Твое все, — теперь его голос звучит более отстраненно.

Я оборачиваюсь, а мой собственный проклятый дьявол уже исчез.