Поцелуй злодея

Глава 33

Кейден

— Александр Карсон на связи.

Я глубоко вздыхаю при звуке его голоса.

Еще недавно я всем сердцем желал убить этого ублюдка, но теперь я не желаю ему зла просто потому, что он дедушка Гарета.

Дедушка, о котором он не переставал говорить. Дедушка это, дедушка то.

Не знаю, когда моя неприязнь к Александру прекратилась, но, вероятно, примерно в то время, когда Кассандра стала появляться в моих кошмарах, пытаясь убить Гарета.

И я хотел убить ее в кошмаре за то, что она посмела прикоснуться к нему.

Знаю, звучит абсолютно хреново.

— Алло? — снова говорит Александр. — Кто это?

— Кейден Девенпорт, — говорю я, выходя из комнаты, где спит Гарет, и идя по коридору.

Мы привезли его в одно из убежищ моей семьи в пригороде Чикаго. Доктор наложил швы на его руку и голову и сказал, что он потерял много крови, поэтому ему необходимо переливание. Кроме того, он получил сильное сотрясение мозга и нуждается в тщательном наблюдении в течение следующих двадцати четырех – сорока восьми часов.

Согласно рекомендациям врача, я оставил его в темной, тихой комнате без экранов и громких звуков. Первые несколько часов я не давал ему спать, тряс его и давал пить, но теперь он может отдохнуть.

Мне все равно придется будить его и проверять реакцию каждые несколько часов. За эти несколько дней не следует допускать никакого стресса, физических нагрузок и только полный покой.

По словам врача, сотрясение мозга вряд ли связано с таким поведением. Он порекомендовал обратиться к клиническому психиатру.

Я отказался.

Гарет ненавидит таких врачей. У него паранойя, что ему поставят диагноз, как его брату, или что люди будут проверять его мозг.

И я не стану причиной его дискомфорта. Больше нет.

— Чем обязан этому звонку, мистер Девенпорт? — голос Александра звучит теперь более профессионально.

— Вы знаете, кто я?

— Все знают, — он делает паузу. — Если это не срочно, могу я вам перезвонить? Мой внук пропал, и я вылетаю, чтобы помочь в его поисках.

— Не стоит.

— Простите?

— Ваш внук со мной.

Проходит долгая пауза, прежде чем он тяжело вздыхает.

— Не знаю, в чем дело, но если вам что-то нужно от меня, не стоит впутывать его, иначе я могу прибегнуть к нецивилизованным методам.

— В угрозах нет необходимости, ведь я не причиню ему вреда, — не больше, чем я уже причинил. — У него сотрясение мозга, и я наблюдаю за ним, пока он не будет вне опасности. Как только ему станет лучше, я позволю ему позвонить вам.

— Сотрясение? Как? Где вы находитесь? Я сейчас же приеду и заберу его домой.

— Нет. Я позвонил вам только потому, что он не хотел бы, чтобы его семья беспокоилась о нем. До свидания, мистер Карсон.

— Подождите. Какие у вас отношения с Гаретом?

Я положил трубку.

Какие у меня отношения с Гаретом?

Пару дней назад я думал, что у нас отношения, как он и хотел. Он был моим, я – его, и все.

Я думал о том, чтобы рассказать ему правду и найти способ покинуть «Венкор», чтобы быть с ним.

Не то чтобы проблема в том, что моя семья была гомофобами – хотя мой отец убил бы меня, будь он жив.

Геи не допускаются в семью, а если тебя поймают на том, что ты развлекаешься с мужчинами, тебя убьют в стиле Средневековья.

На этом все и закончится.

На себя мне плевать, но к Гарету никому нельзя прикасаться.

Больше нельзя.

Я все еще ломаю голову над возможными вариантами, когда мой телефон вибрирует.

Деклан: Ты взорвал весь мой дом из-за этой крысы?

Деклан: Ты действительно облажался, Девенпорт.

Я не обращаю на него внимания, потому что он – ходячий мертвец. Симона и Джетро выслеживают его и приведут ко мне, чтобы я мог раскромсать ему лицо.

Мои плечи сгорблены, а движения вялые, пока я иду обратно в комнату. Мне нужно поспать, хотя бы двадцать минут, прежде чем я снова разбужу Гарета.

Симона и Джетро предложили присмотреть за ним вместо меня, но я не могу оставить его. Кроме того, он их не знает и может начать проявлять агрессию. Он не в себе, и это делает его опасным.

Поэтому я должен лично убедиться, что с ним все в порядке…

Из спальни доносится грохот, и я вбегаю, распахивая дверь. Гарет с перевязанными руками и головой стоит посреди комнаты и выглядит бледным в моей большой белой рубашке и черных шортах. Осколки прикроватного светильника разбросаны вокруг него, когда он сгибается под неестественным углом.

Затем он берет в руку осколок стекла и подносит его к своей здоровой руке.

— Гарет, нет! — я хватаю его за руку и с небольшой силой выкручиваю ее в сторону, чтобы не разошлись швы.

— Отпусти меня, — говорит он так тихо, будто издалека, а потом кричит: — Отпусти меня, мать твою!

Стекло впивается ему в пальцы, кровь вытекает из раны и капает на ковер. За последние пару дней я слишком часто видел его кровь.

И хочу, чтобы это прекратилось.

Его зрачки все еще широкие, но уже не настолько, как раньше, и он смотрит на меня, в этих глазах смесь ярости, разочарования и ненависти, но больше всего меня поражает печаль.

Бледный цвет его лица и потрескавшиеся губы выглядят неестественно и совсем не похожи на моего Гарета. Он выглядит таким подавленным, таким опустошенным, что мне хочется дать себе пинок в живот.

Я пытаюсь достать осколок стекла, но он еще глубже впивается в его руку, кровь течет струйками.

Поэтому я останавливаюсь.

Черт.

— Гарет, пожалуйста, отдай мне этот кусок стекла, — говорю я самым мягким тоном.

— Зачем?

— Чтобы ты не поранился.

— Я должен, чтобы избавиться от тебя, — его голос звучит грубо в почти полной тишине, а глаза будто светятся.

И я чувствую себя так, словно меня пырнули ножом.

— Ты хочешь избавиться от меня? — спрашиваю я.

— Да. Я хочу, чтобы ты исчез раз и навсегда, так что отпусти меня.

Я тяну его руку со стеклом и прижимаю к своей груди.

— Тогда убей меня. Не делай себе больно. Сделай больно мне.

Он качает головой из стороны в сторону, медленно, мужественно.

— Сделать больно тебе?

— Ты сказал, что вырвешь мое сердце. Оно твое, так что делай с ним что хочешь, малыш.

Его рука не дрожит, не теряет уверенности. Думаю, даже если бы ему пришлось лишить себя жизни, – а это вопрос времени, а не случая, – он бы делал это очень методично и без сомнений.

Он не стал бы раздумывать дважды, как сейчас.

Внезапно Гарет разрывает мою рубашку посередине стеклом, разбрызгивая свою кровь по всей ткани. Он режет мне бок, и я позволяю ему это, наблюдая, как темнеют его глаза при виде моих татуировок.

Затем он ударяет меня ножом по татуировке с лилией. Нет, не ударяет. А снова и снова царапает ее осколком стекла, стирая, полностью удаляя с моей кожи.

Потому что теперь он знает, что я сделал эту татуировку ради Кассандры. Он наверняка видел ее на ее запястье во всех тех видео.

Я сдерживаю свой крик боли, позволяя ему делать то, что он хочет. Не думаю, что дернулся, даже если бы он перерезал мне горло.

Его плечи трясутся, и рука тоже. Теперь она вся в крови – его рука, мой живот, моя разорванная рубашка и штаны.

Наша кровь повсюду, пачкает ковер и его самого.

И мне нужно перевязать его руку.

Он продолжает терять кровь, а я никак не могу это остановить.

Он словно ускользает из моих пальцев с каждой каплей крови.

Его движения останавливаются, губы подрагивают, когда он смотрит на меня блестящими глазами.

— Я не могу от нее избавиться.

Он позволяет стеклу упасть на ковер, и я тут же снимаю с себя рубашку и обматываю ее вокруг его руки, прижимая к ране.

Он ошарашен, пока я тащу его за собой в ванную, усаживаю на мягкую банкетку и достаю аптечку.

Он не двигается, пока я сижу напротив него и пропитываю его пальцы и ладонь антисептиком. Слава богу, раны не такие глубокие, но он изувечил все пальцы, на каждой кисти многочисленные порезы.

— Почему я не могу избавиться от нее? — шепчет он отрешенным тоном, пока я промываю его раны спиртовыми тампонами.

— Избавиться от кого?

— От ее души в твоей крови, — он протягивает свободную руку и сжимает мою рану дрожащими пальцами. — Я причинил тебе боль, но она все равно не ушла.

— Гарет, послушай меня, — я хватаю его за челюсть и прижимаю ближе. — В моей крови никогда не было ее души. Я понимаю, что тебе больно и обидно, но я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не заботился о ней так, как забочусь о тебе, хорошо, малыш?

Он вздрагивает, его рука дрожит на моих коленях.

— Ты лжешь всем, кто тебе дорог? Используешь их, чтобы отомстить их дедушке? Заставляешь их влюбляться в тебя, только чтобы потом лишить их почвы под ногами? Разве так выглядит забота?

— Нет, и мне очень жаль, — я отпускаю его лицо и заклеиваю пластырем каждый порез. — Признаю, что вначале я искал тебя ради мести, но потом мое зрение помутнело, и все изменилось. Каждый наш момент был настоящим, Гарет. Ты мне действительно дорог, даже больше, чем я думал. Видеть, как тебе больно, гораздо хуже, чем быть зарезанным самому.

— С чего бы вам заботиться о моей боли после того, как именно вы ее причинили, профессор? О, подождите. Вы не профессор. Это была часть образа, который вы так хорошо продумали, чтобы заманить меня в свою ловушку, — он смеется, звук немного неустойчивый и несдержанный. — А частный детектив тоже твоя работа? Наверняка. Ты страшно богаче и, судя по всему, происходишь из влиятельной семьи. Боже, ты, наверное, думал, что я напыщенный сопляк, пытающийся произвести на тебя впечатление всеми этими дорогими подарками.

— Нет, я был благодарен за все, Гарет. Я серьезно.

— Не ври мне, мать твою! — он отдернул руку от моей раны и схватил меня за волосы, сильно дернув. — Если бы Деклан не рассказал мне, ты бы всю жизнь держал меня в неведении?

— Конечно, нет. Я планировал рассказать тебе правду.

— Правду о том, что я всего лишь инструмент, который ты используешь, чтобы отомстить за свою жену?

— Я же сказал тебе, что все изменилось, Гарет.

— Как это может измениться? Если ты любил ее так сильно, что после ее смерти сходил с ума, вытатуировал ее на своем теле и хранил ее душу под своей кожей, как это, черт возьми, может измениться?!

Он снова начинает возбуждаться, его зрачки расширяются, дыхание становится все более прерывистым, а его хватка все крепче вцепляется в мои волосы.

Я осторожно беру его забинтованную руку в свою.

— Я никогда не любил Кассандру, Гарет. Не так, как ты думаешь.

— Лжец! — он резко встает и отпускает меня, шагая туда-сюда, кусая свой палец, пока кровь не покрывает его зубы, губы, везде. — Лжец, все – ложь… ты чертов лжец… ты использовал меня… играл со мной… Я должен убить тебя, как сделал это с ними.

— Гарет, малыш, пожалуйста, успокойся.

— Не… — его голова поворачивается в мою сторону, глаза блестят. — Называй меня так, мать твою!

— Ладно, не буду. Может, присядешь? У тебя сильное сотрясение мозга, и от этого станет еще хуже.

Он останавливается, склонив голову набок, его глаза становятся маниакальными.

— Тебе не все равно, что мне больно?

— Конечно, не все равно.

— Ты сойдешь с ума, если я умру, как умерла она? Начнешь охотиться на людей и погрузишься в небытие?

— Гарет, черт! — я бросаюсь к нему и обнимаю за плечи. — Не говори так, пожалуйста. Не надо… не заставляй меня терять тебя. Я сделаю все, что ты захочешь.

— Все, что я захочу?

— Да. Только скажи, и я сделаю это.

— Оставь дедушку в покое, — его голос дрожит, но потом снова становится ровным. — Я не знаю, какие у тебя есть доказательства и каких нет, но он никогда бы не изнасиловал женщину и не убил бы ее. Не после того, как он видел, как я убил насильника своей девушки. Он… он даже не берется за дела об изнасилованиях. Он не такой человек.

Я сделал паузу. Насильника его девушки?

Какой девушки?

И он убил? Он уже отнял жизнь?

И хотя я не удивлен, у меня очень много вопросов. Но сейчас не время их задавать, поэтому я киваю.

— Я не буду преследовать твоего деда. Я уже давно оставил эту идею.

— Из-за чувства вины? Ты ее чувствуешь?

— Если это касается тебя, то да, я испытываю самые разные эмоции, на которые, как мне казалось, я не способен. Но это не чувство вины как таковое. Я бы никогда не причинил вреда тому, кто тебе дорог, — я глажу его по плечу. — Чего еще ты хочешь, Гарет?

— Я хочу убить тебя, — его рука поднимается, чтобы обхватить мое горло, но он не сжимает ее. — Я хочу вырезать твое сердце и вычеркнуть из него ее. Хочу оставить в твоей груди дыру в форме меня. Хочу причинить тебе такую глубокую боль, что ты никогда не сможешь жить дальше. Ты станешь призраком самого себя, преследуемым мной в своих снах и кошмарах, просыпаясь с криком моего имени, только чтобы понять, что меня больше нет. Я хочу овладеть тобой, чтобы ты умер с моим вкусом на языке и моей душой, текущей по твоим венам.

— Гарет…

— Заткнись, мать твою. Не зови меня по имени, не заставляй меня слышать твой голос и твою гребаную ложь, — с его дрожащих губ срывается поток воздуха. — Я не могу перестать думать о тебе вместе с ней. Не могу перестать думать о том, что твое выражение лица, твоя улыбка, все твое было ее. Сама эта мысль вызывает у меня отвращение. Ты был женат на ком-то до меня. Ты отдал свое сердце, свое тело и свою душу кому-то другому. Ты так глубоко коснулся кого-то, и это был не я. И мне плевать, что она была до меня. Меня до сих пор от этого тошнит.

Он звучит так разбито и потерянно.

И впервые я не могу остановить его. Не могу залечить его раны или успокоить эмоции.

И теперь я жалею, что вообще знал Кассандру и женился на ней. Возможно, сейчас она была бы жива и счастлива, а я, естественно, нашел бы дорогу к Гарету, как и должно было быть.

Ведь это с ним у меня единая душа, а не с ней.

Гарет опускает свой забинтованный лоб на мой, как будто устал, и резко вдыхает, принюхиваясь ко мне так, как он обычно делает.

Я тоже вдыхаю, втягивая его в свои легкие. Его запах привязывает меня к реальности.

Его прикосновения.

Его дыхание.

Как подергивается его верхняя губа, как смягчаются его глаза.

Я одержим каждым его сантиметром, его радостью, его гневом, его телом и каждым словом из его уст. Забудьте о том, чтобы вырезать внутри себя дыру размером с него. Она уже там есть.

Как и то, что он течет по моим венам.

Но он не дает мне сказать и слова, а я не хочу еще больше его волновать. Кажется, он не готов верить ни единому моему слову.

— Я не должен был позволять себе попадать в твою ловушку, становится зависимым от тебя, привыкать к тебе, — его резкое дыхание касается моих пересохших губ. — Я должен был избегать тебя с самого начала. Я сразу почувствовал одержимость, а от нее мне только хуже. Она поглощает меня. Ты поглотил меня, Кейден. И мысль о том, что ты в моей жизни, потому что тебя поглотил кто-то другой, застилает мое зрение красным. Провоцирует мою убийственную сторону – ту, которую я поклялся подавить, чтобы меня не поймали. Но уже слишком поздно. Ты уже поймал меня на крючок. И единственный способ спастись – это оторвать мне голову.

— Гарет, нет, не делай себе больно. Лучше сделай больно мне. Хорошо? Пристрели меня. Отруби мне руку. Сломай мне ноги. Делай со мной все, что хочешь.

— Я не могу, — он отпускает меня, его пальцы дрожат, когда он тихонько хихикает. — Я не могу причинить тебе боль. Потому что это причиняет боль и мне.

— Тогда я сделаю это. Я изувечу себя.

— Нет. Я хочу, чтобы ты жил, Кейден. Я хочу, чтобы ты был физически здоров, но морально испорчен – так же, как ты испортил меня, — он поворачивается на пятках, его голос достаточно резок, чтобы прорезать напряжение. — Я покончу с одержимостью и избавлюсь от тебя.

— Гарет… — я делаю шаг к нему, но взгляд, брошенный им через плечо, останавливает меня.

Этот взгляд обещает, что он уничтожит себя, просто чтобы заставить меня смотреть.

Ему настолько больно. Он настолько растерян. Настолько склонен к самоубийству.

И последнее, чего я хочу, это провоцировать его.

Поэтому я отпускаю его.

Но когда он уходит, я тихонько говорю:

— Моя жизнь – твоя, и ты можешь отнять ее, когда захочешь, маленький монстр.

Он не останавливается. Не поворачивается. Даже не оглядывается. Но его голос звучит пусто, когда он говорит:

— Дело не в том, чтобы отнять твою жизнь, а в том, чтобы вычеркнуть тебя из моей.