Поцелуй злодея

Глава 4

Гарет

Кейден Локвуд.

Так зовут ублюдка, который использовал мой рот, чтобы кончить прошлой ночью.

Мужчина, который держал меня на мушке, продырявил мне руку пулей и назвал меня гротескным, шлюхой и полезной дыркой, помимо всего прочего.

Мудак, который унизил меня так, как не унижал никто другой.

Сегодня я проснулся с твердым намерением отомстить, найти его и заставить истекать кровью. Я даже подумывал заключить сделку с Юлианом: я предоставляю ему приглашение на инициацию, а он раскроет мне личность этого ублюдка.

Но в этом больше нет необходимости.

Потому что этот ублюдок смотрит на меня.

И я наконец-то вижу лицо человека, которого мечтал убить тысячу раз.

Острая челюсть, властные черты лица, иссиня-черные волосы, подстриженные по бокам, но достаточно длинные на макушке, чтобы их можно было уложить назад с безжалостной точностью. Его полные губы сложены в холодную бесстрастную линию, словно все это кажется ему скучным. Блеклая щетина подчеркивает грубость его спокойной уверенности.

Но что действительно выдало его, как только я его увидел?

Глаза. Все еще мертвые и пустые, словно они видели слишком много, чувствовали слишком мало. Глубокая тень бури, которая накатывает, зарождается и усиливается, не собираясь утихать.

Его брюки такого же цвета, что и глаза, а белая рубашка натянута на груди, цепляясь за твердые линии мышц, каждый дюйм которых тянется по телу. Ткань натянулась вокруг его бицепсов, которые напрягаются и сгибаются при каждом движении, как когда он трахал мой рот.

Когда он схватил меня за волосы, прижал мою голову к своему паху и кончил мне в горло. Теперь он стоит передо мной в роли моего профессора уголовного права.

Профессора. Не телохранителя, как я подозревал.

Гребаного профессора.

Почему этот чертов профессор оказался в особняке Змеев? С пистолетом, в маске Юлиана и, заставляя студента стоять на коленях?

Кажется, что все затаили дыхание при его появлении, а воздух загустел от тяжести его присутствия. Все словно застыли, влекомые его силой – властной, магнетической энергией, заполняющей каждый уголок аудитории.

Даже я ее чувствую, а я обычно невосприимчив к притяжению чужих аур.

— Добро пожаловать на уголовное право, — он говорит тем же глубоким, спокойным голосом, который заставляет мою кожу покрываться мурашками. — Это не курс теории или абстрактных принципов, а понимание самой основы правосудия в обществе. В рамках этого курса мы изучим, как закон различает добро и зло, и, что еще важнее, как он наказывает за зло.

Слышит ли этот ублюдок хоть слово из того, что говорит? Как он может говорить о наказании за грехи с таким честным лицом после того, что сделал?

— Боже, у него такой сексуальный голос, — Морган проводит своими красными ногтями по моей руке, что-то шепча мне на ухо, и на этот раз я уже точно собираюсь ее оттолкнуть.

Или ударить ее головой об стол за то, что она продолжает прикасаться ко мне.

Глаза профессора на короткое мгновение метнулись ко мне, и я сверкнул глазами в ответ.

— Вы, вон там, — он выпячивает подбородок в мою сторону. — Похоже, вы приняли эту лекцию за светскую вечеринку. Хотя я уверен, что вашей спутнице льстит ваше внимание, я советую вам не забывать, где вы находитесь. Это место для серьезных интеллектуальных занятий, а не возможность продемонстрировать свое школьное очарование.

Вся аудитория погружается в гнетущую тишину.

Лицо Морган приобретает все оттенки красного.

Я хватаю ручку в руку, чтобы не прыгнуть вниз и не задушить его на месте.

Он специально унижает меня. Перед всеми студентами.

Студентами, который знают меня только как золотого мальчика.

Я позволил своим губам изогнуться в улыбке.

— Конечно, профессор. Я обязательно буду держать свое очарование в узде. Не хотелось бы прерывать ваш идеальный предмет какими-то отвлекающими факторами.

Мне кажется, что я вижу блеск среди серости, но он обращает свое внимание на остальную часть аудитории.

— От вас нужно только критическое мышление, анализ доказательств и столкновение с неприятными истинами. В этой области нет места снисходительности или слабости. Вы здесь не для того, чтобы оправдывать преступников. Вы здесь для того, чтобы понять систему, которая заставляет их нести ответственность. Если вы не можете с этим смириться, значит, этот курс не для вас. А теперь давайте приступим.

Включаются слайды презентации PowerPoint, и он начинает лекцию, его голос только усиливает мою головную боль, от чего зрение расплывается. Моя рана пульсирует с раздражающей частотой, и я подавляю желание разорвать эти чертовы швы и вонзить в нее свой нож.

Чем дольше он говорит ровным, немного строгим тоном, как будто ему наплевать на все на свете, тем больше я начинаю раздражаться.

Как он посмел появиться передо мной?

Как он может быть таким чертовски… отстраненным?

Я скольжу ручкой по бумаге вперед-назад, вперед-назад.

Как будто вызываю демона.

Все студенты загипнотизированы каждым его словом, прыгая друг на друга, чтобы ответить на любые его вопросы.

Кучка гребаных дураков.

Все они очарованы его внешностью, красноречивой манерой говорить и властной манерой поведения. Но никто из них, кажется, не видит монстра, скрывающегося внутри.

Опять же, я тоже пользуюсь своей внешностью, так что я не в том положении, чтобы судить, но да ладно. Этот ублюдок – настоящий преступник, преподающий уголовное право.

Обычно я отвечаю на все вопросы и произвожу впечатление на профессора, но я просто скользил ручкой по тетради, все время держа его в поле зрения.

У меня под кожей, не давая покоя, зудит мысль о том, что если я не буду следить за ним, он может снова наброситься на меня.

Даже если мы находимся в аудитории, полной людей.

Чем больше я наблюдаю за его легкими движениями и уверенной речью, тем сильнее болит моя голова.

Такой собранный.

Я хочу уничтожить эту сдержанность.

Уничтожить его.

Разбить его к чертям собачьим.

— Когда мы говорим о actus reus², физическом акте совершения преступления, важно помнить, что речь идет не только о самом действии, но и о контексте, в котором оно совершается, — он обходит подиум по всей длине, говоря монотонным голосом. — Был ли умысел? Обладал ли обвиняемый необходимой mens rea³, сознанием вины? Без этих обоих элементов у вас нет преступления. Возьмем, к примеру, изнасилование.

Моя ручка с визгом падает на тетрадь, пока он продолжает выступать перед студентами.

— Акт сексуального проникновения, безусловно, является физическим компонентом, но именно психическое состояние определяет тяжесть и характер обвинения. Согласие – или его отсутствие – имеет здесь решающее значение. Если обвиняемый знал или должен был знать, что согласия не было, возникает вопрос: было ли умышленное пренебрежение самостоятельностью жертвы? Было ли намерение доминировать, оказывать властное воздействие?

— Изнасилование как преступление – это не только физическое насилие, это контроль, манипуляции и игнорирование права жертвы на свободу действий. И вот здесь все становится сложным, потому что согласие и то, было ли оно дано свободно, часто является вопросом восприятия, нейтральной зоной, которую необходимо тщательно изучить. Мы должны спросить себя: действовал ли обвиняемый таким образом, что нарушил саму суть чьей-то телесной автономии?

Ручка ломается в моей руке, и я позволяю ей упасть на тетрадь, когда его глаза устремляются на меня, в них затаилась глубокая насмешка.

Он наслаждается этим.

Этот урод проводит лучшее время в своей жизни, напоминая мне о единственном унижении, которое я когда-либо испытывал.

Он втирает его, разрывает швы, которые наложил Килл, и просовывает пальцы внутрь раны, забавляясь и заставляя меня чувствовать каждое движение.

Это лекция приносит мне слишком много хлопот. Голова словно взрывается даже после того, как он переходит к другой теме.

Поэтому, когда лекция заканчивается, я тороплюсь уйти.

Собрать информацию, разработать пуленепробиваемый план и снова встретиться с ним в лучшем физическом и умственном состоянии.

С тетрадью в руках я шел следом за одногруппниками, слушая, как девчонки хихикают и шепчутся между собой о «горячем как ад» профессоре.

И я хочу разбить им головы.

Тупые идиоты, не умеющие распознавать опасность и хищников.

— Задержитесь, Карсон.

Мой позвоночник дрожит от тревожно спокойного голоса. Он даже не смотрит на меня, его внимание приковано к ноутбуку, и я подумываю проигнорировать его.

Я не в настроении устраивать разборки, и в это прекрасное утро у меня точно больше убийственных желаний.

Но, с другой стороны, Гарет Карсон никогда не проигнорирует профессора. И я никогда не уклоняюсь от вызова.

Вздохнув, я отхожу в сторону, позволяя остальным пройти мимо меня.

Некоторые из моих однокурсников бросают на меня мимолетные взгляды, многие из них мысленно улыбаются, видя, как «золотого мальчика» ненавидит новый крутой профессор. Людям не очень нравится, когда на других обращают внимание, особенно если они некомпетентные дураки, которые никогда бы не достигли таких же высот.

Поэтому они желают вашего падения – мечтают об этом.

Когда последние студенты уходят, тишина заполняет огромный лекционный зал, а в голове все гудит.

Постоянное чертово давление, которое затуманивает мое зрение.

Кейден не двигается с места, чтобы закрыть дверь – действует точно по протоколу. Он не сделает ничего такого, из-за чего ему будут выносить мозги до самого воскресенья в таком престижном университете.

Он сидит на краю стола, его руки с легкостью обхватывают столешницу, а ноги небрежно скрещены в лодыжках. Я бы сказал, что он выглядит расслабленным, если бы не знал, на что именно способен этот больной урод.

Его длинные худые пальцы крепко сжимают стол, и я замечаю вены на внутренней стороне руки, ярко выраженные, пульсирующие при каждом движении, проступающие под манжетой рубашки. Эти вены, которые вздувались, когда он держал мою челюсть, мои щеки…

Нет.

Не думай об этом.

— Тебе нужно перестать так на меня смотреть, — его слегка грубоватый голос звучит достаточно низко, чтобы никто из проходящих мимо студентов не услышал его.

— Как, например?

— Как будто ты думаешь о прошлой ночи. Меня это возбуждает, а это неподходящее место, чтобы снова оказаться в твоем горле.

Мои пальцы крепко сжимают тетрадь, а рана покалывает под повязкой. Мне ничего так не хочется, как схватить его гребаную башку и разбить ее об этот стол.

Пролить его кровь.

Отрезать ему член.

Но это было бы слишком импульсивно. А я так не поступаю.

Или не поступал – в прошедшем времени. Потому что, действительно, со вчерашнего вечера я стал олицетворением бомбы замедленного действия.

Я изогнул губы в улыбке.

— Этого не случится.

— Пусть каждый из нас останется при своем мнении.

— Что для вас значит «при своем мнении»? Приставить пистолет к моей голове?

— Если тебе так угодно.

— Мне ничего от вас не нужно. А, нет, подождите, я хочу, чтобы вы сгнили в тюрьме.

Уголок его губ дрогнул.

— Ни за что.

— Потому что вы можете манипулировать справедливостью, которую проповедуете?

— Нет. Потому что ты будешь гнить прямо там, вместе со мной, — он выпрямляется во весь рост. — И надеюсь мне не нужно рассказывать, что бы я сделал с тобой в этой камере, да?

Чертов ублюдок.

Я сохраняю улыбку, используя насмешливый тон.

— Удивительно, что у вас нет степени докторских наук по психотическому поведению. Вы часто нападаете на своих студентов?

— Только на маленьких монстров вроде тебя, — он подходит ко мне, а я продолжаю стоять на месте, не желая поддаваться авторитету, который он излучает с каждым шагом.

Как робот или танк, который будет крушить все на своем пути.

Однако, я – крепость, стоящая перед танком.

Которую не разобьют. По крайней мере, не он.

Он останавливается в нескольких сантиметрах от меня, но я все равно чувствую его запах. Слабый аромат дерева и амбры наполняет мои ноздри, и за ним следует череда воспоминаний.

Толчок, ворчание, тяжелое дыхание, стон, резкие движения, требование чего-то, чего угодно.

Остановись.

— Скажи мне, Карсон, — его голос уже совсем близко, как и глаза, заглядывающие мне в душу. — Как тебе удавалось скрывать эту отвратительную личность до сих пор?

Я смотрю на него, но ничего не говорю. Если он считает, что может вывести меня из себя, значит, он действительно не знает, с кем имеет дело. Нападение никогда не влияло на меня.

Несмотря на сильную головную боль и постоянный рев моих демонов, жаждущих крови, я сохраняю спокойствие.

Он качает головой из стороны в сторону, механически осматривая меня, как будто я – произведение искусства, которое он считает непривлекательным.

— Другие профессора без остановки поют тебе дифирамбы. Говорят, что ты такой трудолюбивый и всеобщий любимчик. Лучший студент, который только может быть. Либо они отвратительно слепы, либо ты просто ошеломляюще очарователен.

— Вы не находите меня очаровательным? — я позволил своим губам сложиться в издевательскую гримасу.

Его взгляд скользит вниз, фокусируясь на этом движении, и что-то вспыхивает в его глазах, прежде чем он снова встречается с моим взглядом.

— Думаю, мы уже выяснили, что у тебя есть великолепная способность быть гротескным.

Мои губы приподнимаются в оскале, но я заставил себя улыбнуться.

— Я не выглядел гротескным, когда вы кончили мне в рот. Вам это так понравилось, что вы кончали и кончали. Я думал, вы никогда не остановитесь.

— Все, на что ты годен, это быть чей-то дыркой, — мне показалось, что я увидел, как изменилось выражение его лица, но это было настолько мимолетно, что я не смог ничего разобрать прежде, чем он продолжил: — Но хватит об этом.

— А я наоборот сгораю от желания это обсудить.

— Следи за словами. Я твой профессор и не потерплю неуважения, — твердая нотка в его голосе заставляет мою кожу пылать. От этого неприятного ощущения я вцепился в свою тетрадь.

— Я не испытываю к вам ни малейшего уважения, профессор.

— Я скажу тебе это один раз, так что слушай внимательно, Карсон, — он выпрямляется, заставляя меня откинуть голову назад, чтобы посмотреть на него. — Я не терплю таких избалованных богатых сопляков, как ты. Если ты не прекратишь хамить и не будешь следить за своим ртом, я выпорю тебя до полного подчинения. Ты понял меня?

Я скрежещу зубами, подавляя демонов, которые пытаются вырваться наружу и задушить его.

Я придумываю подходящее оскорбление, когда он говорит:

— Раз уж с этим мы разобрались. У меня есть к тебе предложение.

— В качестве свидетеля ваших преступлений?

Он слегка сужает глаза, как авторитарный ублюдок, который ненавидит, когда с ним разговаривают, но от этого мне хочется делать это еще больше.

Обычно мне нравится соответствовать ожиданиям общества, быть на высоте и очаровывать окружающих, заставляя их верить в то, что я соответствую своему публичному образу.

Но мне плевать на этого засранца. Пусть видит меня таким, какой я есть. А мое истинное «я» любит раздражать других и действовать им на нервы, особенно когда они раздражают меня первыми.

— Ты считаешь, что это смешно? — спрашивает он чертовски твердым голосом.

— Только немного?

— Нет, и ты просто ведешь себя как сопляк, который прямо умоляет, чтобы его поставили на колени и приучили к дисциплине, которую твои родители тебе явно не дали. Ты действительно этого хочешь, Карсон? Снова почувствовать мой член в твоем горячем маленьком ротике?

— Я больше никогда не позволю тебе прикоснуться ко мне, проклятый ты ублюдок.

Этот блеск появляется снова, как молния в темной ночи.

— Никогда – это уж слишком громко сказано. Кроме того, тебе, очевидно, так понравилась прошлая ночь, что ты практически умолял меня помочь тебе кончить.

— Нет!

— Боже, кто-то начинает волноваться, да неужели? — он делает шаг вперед, и я замираю, челюсть сжимается так сильно, что я не могу нормально дышать.

На такой близости я могу видеть плоскости его мышц, выглядывающие из первых пуговиц рубашки, ключицы, изогнутые мышцы шеи и точку пульса.

Ту, которую я к чертям собачьим хочу оборвать.

Он наклоняется к моему уху, его грубый шепот заставляет мою кожу покрываться мурашками.

— Ты дрочил при воспоминании о том, как я трахал твой горячий, влажный ротик, маленький монстр? Или ты настолько испугался, что испытал свой лучший оргазм, что отказывался прикасаться к своему пульсирующему члену?

Я отступаю назад, его дыхание обжигает раковину моего уха. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы улыбнуться.

— Вы, кажется, заблуждаетесь, что я помню хоть что-то из вчерашнего вечера. Плохие выступления всегда плохо запоминаются, знаете ли.

— Значит, второй вариант. Хм. Интересно, — его маленькая улыбка выводит меня из себя, но прежде чем я успеваю что-то сказать, он продолжает: — Перейдем к делу: у меня есть для тебя юридическая помощь.

— Что?

— Прошу прощения. Я забыл, что ты родом из империи юристов и не знаешь, что такое юридическая помощь. Это оказание помощи тем, кто не может себе ее позволить.

— Не оскорбляйте мой интеллект. Я знаю, что такое юридическая помощь. И также знаю, что не могу ее оказывать, потому что пока учусь только на первом курсе.

— Ты будешь стажироваться под моим началом.

— Нет, спасибо. Летом я стажируюсь у отца или деда.

— Очень ожидаемо, — он возвращается к своему столу. — Ты свободен.

Его кардинальный отказ оставляет кислый привкус в горле, а голова начинает колотиться сильнее. Рана жжет все больше, пульсирует от дискомфорта, а повязка будто душит меня.

Возможно, именно поэтому я огрызаюсь:

— Вы думали, что я буду работать под вашим началом после того, как вы со мной поступили?

Он не поднимает глаз, закрывая ноутбук и собирая свои файлы.

— Я не смешиваю работу с удовольствием.

— Не было никакого гребаного удовольствия.

— Следи за языком.

— Я не испытал никакого чертового удовольствия.

Он поднимает голову и смотрит на меня суровыми темно-серыми глазами.

— Если ты будешь и дальше употреблять нецензурную лексику, я закончу этот разговор, Карсон.

— Я сказал, — я издаю прерывистый вздох. — Что мне не понравилось ничего из того, что произошло прошлой ночью.

— Твой стояк свидетельствует об обратном.

— Это была физическая реакция.

— Как скажешь, — ухмылка перекашивает его рот, и мне хочется вонзить в него нож и посмотреть, как его кровь прольется к моим ногам.

Но я лишь улыбаюсь в ответ.

— Просто к сведению. Юлиан, на которого вы запали, влюблен в другого. Очень грустно, однако. Для такого престижного профессора вам не очень-то везет.

Улыбка не сходит с моего лица, я жду гнева, возмущения, но ничто не может поколебать этот взгляд в его глазах.

Пустой, мертвый взгляд.

Черт, он проявил больше эмоций, насмехаясь надо мной, чем когда я заговорил о Юлиане.

Этого не может быть. Он, должно быть, как-то скрывает свою реакцию.

Ему должно быть не все равно.

Прошлой ночью он пришел в ярость от одной мысли о том, что я могу прикоснуться к Юлиану.

Но, во всяком случае, раз теперь я знаю его личность, это дает мне много возможностей заманить его в ловушку, как он заманил меня.

Унизить его.

Разбить.

— Если тебе уже надоело тратить мое время и загрязнять воздух своей отвратительной физиономией, — он сжимает свой портфель и начинает проходить мимо меня.

Я не думаю об этом, когда хватаю его за воротник. Его запах переполняет мои органы чувств, когда я шепчу ему на ухо:

— Осторожнее, профессор. Вы даже не представляете, с кем связались.