Поцелуй злодея

Глава 23

Кейден

К тому времени, как мы добрались до моего дома, он решил отнести все пакеты, оставив меня разбираться с кошкой. Как только я открыл переноску, она выпрыгнула и побежала прямо к дивану.

Гарет стоящий позади меня, подпрыгнул, уронив все сумки на пол.

— Чертова тварь!

Я запрокидываю голову и смеюсь.

— Это не настолько смешно, — ворчит он, выглядывая из-за моей спины, пока котенок прячется под диваном.

Но, на самом деле, мне нравится, как он схватил меня за талию, даже чтобы использовать для самообороны. Он прикасается ко мне, не пытаясь задушить, зарезать ножом или ударить электрошокером.

Маленькими шажками, верно?

— Это смешно. Кто знал, что великий Гарет Карсон испугается крошечного котенка?

— Он может напасть на тебя.

— О, несомненно. Настоящая угроза для человечества.

— Прекрати смеяться, Кейд! Я серьезно.

Он говорит это и при этом смотрит на меня, словно завороженный.

Иногда он просто смотрит на меня, приоткрыв рот и его уши слегка краснеют. Не думаю, что он это осознает, а я не хочу обращать на это внимание, иначе он перестанет это делать.

Когда смех стихает, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Пойду покормлю ее. Не хочешь мне помочь?

— Нет, спасибо. Я пойду переоденусь, — он почти бегом направляется в сторону спальни.

Покачав головой, я ставлю временный лоток и подготавливаю еду и воду. Котенок, который превратился в любопытный комочек энергии, выходит из своего укрытия, чтобы поесть, прежде чем исследовать территорию вокруг.

Тем временем я разогреваю молоко и делаю Гарету чашку его нового клубничного горячего шоколада.

Несколько мгновений спустя Гарет выходит из спальни в черных шортах и белой футболке. Он начал оставлять здесь свои вещи после того, как я впервые трахнул его. Теперь у него целая секция в моем шкафу, и он постоянно докладывает туда что-то еще.

Не то чтобы я был против.

Он регулярно появляется здесь уже около двух недель, и за это время успел заказать в интернете всякие ненужные вещи, которыми воспользовался раз или два, а затем потерял к ним интерес.

Быстро терять интерес в его врожденной природе. Ничто не может надолго удержать его заинтересованность. Ни принадлежность. Ни отношения.

Ни люди.

Как только что-то становится обыденным, он это бросает.

Вот почему его исчезновение в последние несколько дней вызвало у меня смутные сомнения. Не может быть, чтобы я ему наскучил.

Он слишком одержим мной, по-собственнически относится ко мне, и он никогда не признается в этом – слишком сильно жаждет моего одобрения и привязанности.

Поэтому мне нужно выяснить причину такой перемены.

Я провожаю его взглядом, любуясь его фигурой, пока он ищет кошку.

— Она прячется за шторами, — говорю я.

— Мне все равно, — он плюхается на диван, и я ставлю перед ним чашку, когда он открывает Netflix.

В последнее время он смотрит много корейских дорам и шоу, хотя и смеется над тем, насколько они нелепы. Но он по-прежнему просит свою двоюродную сестру – кажется, Майю – дать ему пару рекомендаций. Я понял, что это потому, что он пытается наладить контакт с мамой Джиной.

Она сказала, что он иногда присылает ей нелепые сообщения на корейском, и не знаю, почему это вызвало у меня улыбку.

Гарет рассеянно делает глоток горячего шоколада и включает сериал, который начал смотреть здесь три дня назад. На самом деле я не смотрю телевизор, а Netflix у меня появился только потому, что он, как избалованный ребенок, жаловался на его отсутствие.

Но видеть, как комфортно и естественно он чувствует себя в моем пространстве, того стоит.

— Горячий шоколад со вкусом клубники? — спрашивает он, его глаза сверкают.

— Нравится?

— Потрясающее. Где ты его достал?

— Случайно попался.

— Спас… твою мать!

Котенок запрыгивает ему на колени и так сильно пугает его, что он чуть не опрокидывает кружку.

— Ах, блять, Кейд, сними ее с меня!

Я подавляю улыбку.

— Расслабься и относись к ней хорошо, пока я переодеваюсь.

— Нет, серьезно. Я позволю тебе задушить меня своим членом, если ты снимешь ее с меня.

Мой член дергается от одного такого предложения, но я не обращаю на него внимания.

— Заманчиво. Я подумаю об этом.

— Кейд!

Посмеиваясь, я отступаю, делая вид, что ухожу. Позади меня Гарет бормочет проклятия себе под нос, явно не зная, как обращаться с котенком.

В конце концов, я слышу, как он бормочет: «Придурок».

Я стою за углом, и мой член всерьез задается вопросом, почему я жертвую его благополучием только для того, чтобы помочь Гарету решить его проблемы с животными.

Ему не хватает сочувствия к ним, и это нехорошо. Это признак поведения при антисоциальном расстройстве личности прямо из учебников по криминалистике, а мне нужно, чтобы он отличался от этих монстров.

— Ладно, маленький демон, что ты хочешь?

В ответ раздается громкое мяуканье, и он нехотя вздыхает.

— О, черт возьми, нет. И мама говорила, что молоко вредно для кошек, — он пытается оттолкнуть ее и она падает, но потом снова забирается на его футболку.

— Думаю, если дам тебе немного, ничего не случится.

Он наливает немного горячего шоколада на ладонь и протягивает ей. Она жадно пьет его, высунув крошечный розовый язычок.

На мгновение Гарет кажется… мягким. Его плечи расслабляются, и он осторожно гладит ее по голове, словно прощупывая почву.

— Ты ведь не поцарапаешь меня, да?

Я улыбаюсь и исчезаю в спальне, отвечаю на несколько сообщений, особенно от моего племянника, игнорируя сообщения от брата, а затем переодеваюсь в пижамные штаны.

Когда я, наконец, снова присоединяюсь к нему, Гарет лежит на спине на диване, котенок свернулся калачиком у него на груди и громко мурлычет.

Он поднимает взгляд, приоткрывает губы, затем с трудом сглатывает, а его кадык дергается. Он пялится на меня из-за очков. С тех пор как я заметил, что он не перестает смотреть на меня, когда я их ношу, я стал надевать их чаще.

На днях я трахнул его в очках, и он был очень громким. Ну, пока они не запотели и мне не пришлось их снять.

— Тише. Она заснула, — шепчет он.

— А что случилось с твоей явной ненавистью к ее местонахождению поблизости с тобой?

— Думаю, она спокойная. Мурчит как автомобильный двигатель для такой крохи.

— Мне ее оставить?

Его выражение лица ненадолго озаряется, затем он снова изображает безразличие.

— Мне все равно.

— Как назовем ее, мистер Мне Все Равно?

— Мока, — говорит он без сомнений.

— Моча?

— Европейское произношение, К вместо Ч. Она черная с карими глазами. Ей подходит это имя.

— Тогда Мока.

Я сажусь на край дивана рядом с ним, провожу рукой по его груди и наклоняюсь к нему.

— Ты хорошо сегодня справился.

— Все не настолько серьезно, — бормочет он, пытаясь звучать непринужденно, но его грудь вздымается от моих прикосновений. Ему действительно нравится моя похвала. Она превращает его в послушного котенка.

А еще он терпеть не может, когда я его ругаю.

Поэтому я использую эти две крайности, чтобы лучше приручить его, сбалансировать его неуравновешенный характер, чтобы он не совершал никаких импульсивных поступков.

Наше первое знакомство не вписывалось в мои планы, но теперь это моя миссия. Такому человеку, как Гарет, нужен более эмоционально зрелый и строгий партнер рядом с ним, чтобы держать его в узде, иначе он в конце концов сорвется.

Когда он сейчас смотрит на меня, у него такое спокойное выражение лица, почти довольное.

— Это значит, что ты не будешь сегодня давиться моим членом?

— Не-а, ты упустил свой шанс, — на его щеках появляются ямочки, и я не могу сдержать улыбки, когда устраиваюсь рядом с ним.

— Здесь мало места. Сядь на стул, — ворчит он, когда я пододвигаюсь ближе.

— Подвинься.

Я слегка толкаю его, просовывая одну руку ему под затылок, а другую – на грудь, и закидываю ногу на ногу, обнимая его сбоку. Он такой теплый, а его запах – бергамота и чего-то уникального только его – обволакивает меня, как наркотик.

Он издает тихое ворчание, касаясь моей руки.

— Жарко.

— Только ты тут горячий.

— Как банально, — бормочет он, слегка покашливая, чтобы скрыть улыбку.

— Но все равно сработало, — я изучаю резкую линию его подбородка и веснушки, рассыпанные по носу. Мои пальцы находят край рукава его рубашки, приподнимая его ровно настолько, чтобы провести по нарисованным стрелам на его руке.

— Что они означают? Просто дань твоей любви к стрельбе?

— И да, и нет, — он смотрит в потолок, выражение его лица омрачается. — Ты знаешь, что символизируют скрещенные стрелы?

— Равновесие между противоборствующими силами? Или, может, то, как ты уравновешиваешь свои образы, которые надеваешь на публике и наедине с собой?

— Не совсем. В любом случае, мой образ влияет на все сферы моей жизни, — он тихо вздыхает. — Стрелы напоминают мне о том, что, как бы я ни старался удержать все на своих местах, под поверхностью всегда таится хаос. Дело не в слабости или отсутствии дисциплины. Это напряжение и постоянная тяга между тем, чтобы держать себя в руках, и тем, чтобы потерять контроль. Считай это парадоксом, напоминанием о том, что я никогда не смогу контролировать себя так, как хочу

Я провожу подушечкой большого пальца по стреле, обдумывая его слова. Я не думал, что в них заложен такой глубокий смысл.

— Я – одна из тех вещей, которые ты не можешь контролировать, но и не можешь противостоять их притяжению?

— Перестань быть таким самоуверенным, — насмехается он, хотя его взгляд смягчается. Он переводит взгляд на мою грудь. — А твоя татуировка?

— Она о перерождении.

— Перерождении? Не об опасности?

— Нет, — я провожу пальцами по чернилам. — Змея, сбрасывающая кожу, символизирует выживание и рост. Силу через перерождение. Что важно оставаться в движении, приспосабливаться и никогда не чувствовать себя слишком комфортно.

Он замолкает, его рука опускается к краю лилии, нарисованной чернилами на моем боку. Его прикосновение неуверенное и обжигает, хотя он и не касается ее полностью. Он отстраняется, продолжая гладить мурлыкающего котенка у себя на груди.

Он всегда такой – не против того, что его трахают, связывают или доминируют над ним во всех отношениях, но не решается на простые проявления привязанности. Как будто слишком свободные прикосновения ко мне будут многого ему стоить. Единственная причина, по которой он все еще прикасается к моей руке, которую ранее пытался убрать со своей груди, вероятно, в том, что он забыл о ней.

— А лилия? — спрашивает он, нарушая молчание.

— Я всегда восхищался ее силой и тем, как она расцветает в самых суровых условиях.

Он тихонько хмыкает, не соглашаясь и не возражая, его мысли, кажется, где-то далеко.

— Малыш?

— Да? — рассеянно отвечает он. По крайней мере, он больше не злится на это обращение.

— Почему ты был в таком плохом настроении на стрельбище?

— Я не был в плохом настроении.

— Гарет, я знаю, когда ты не в себе. У тебя был слишком отстраненный взгляд, и ты даже не заметил, что пошел дождь. Гиперфиксация – вот твой самый говорящий признак.

Он моргает, его глаза слегка расширяются.

— Ты назвал меня Гаретом.

— А не должен был?

Он пожимает плечами, но на его лицо появляются ямочки.

— Я предпочитаю, чтобы ты называл меня по имени, а не по фамилии.

— Ладно, но у тебя не получится сменить тему. Что тебя так разозлило?

Его юмор исчезает, сменяясь чем-то настороженным.

— Папа и Килл помирились. Или в процессе этого.

— И?

— А меня отодвинули на второй план, — он замолкает, его челюсть сжимается. — Ну, это звучит драматично, но да. Мне это не нравится. Я должен быть самым любимым сыном отца.

Хм, я и раньше это подозревал, несмотря на его явное отрицание этого факта, но у Гарета есть какие-то скрытые проблемы с отцом. Вероятно, потому, что он думает, что его отец никогда его не примет, если увидит его истинное лицо.

Не то чтобы я знал его отца, но если он действительно его не примет? Гарету придется уйти. Или переступить через себя.

Но, с другой стороны, у меня не самый лучший послужной список, поскольку я никогда не любил своего собственного отца.

— Это что-то меняет? — я смягчаю свой голос.

— Не знаю.

— А для тебя это важно, если меняет?

— Конечно, — его голос становится жестче, челюсти сжимаются сильнее. — Иначе у меня не было бы цели. Мне противна сама мысль об этом.

— Тогда не беспокойся об этом. У тебя всегда будет цель.

Он непонимающе смотрит на меня.

— Какая?

— Быть моим, малыш.

Из него вырывается смех, звучный и безудержный. Ямочки на щеках становятся глубже, отчего он выглядит еще моложе, по-мальчишески.

— Смейся сколько хочешь, но быть моим это важная цель.

— Да, конечно.

— Я серьезно. Твое присутствие важно для меня.

Он тяжело сглатывает, его кадык дергается, когда его глаза встречаются с моими.

— Насколько?

— Настолько, что последние три дня без тебя были адом. Ты собираешься рассказать мне, почему ты исчез?

— Неважно, — говорит он, устремляясь взглядом в потолок.

— Что я говорил о разговорах?

— Что я должен обо всем тебе рассказывать?

— Именно.

Он молчит, слегка хмурясь.

— Я жду, Гарет, — твердо говорю я.

После долгой паузы, он говорит:

— Если тебе так хочется знать, то мне не понравилось, как Юлиан накинулся на тебя.

— Юлиан?

— Да, Юлиан, — огрызается он. — Тот самый, по которому ты сходил с ума, когда мы впервые встретились. Ты влюбился в него или что-то в этом роде?

— Нет. И я не сходил по нему с ума.

— Тогда почему?

— Из-за твоих действий. Не важно ты бы это был или кто-то другой, я бы поступил также.

— Ответил на насилие насилием? Серьезно?

— Да, это не повод для гордости. Но мы оба облажались. Действительно облажались.

Он на мгновение замолкает, его пальцы рассеянно поглаживают мою руку.

— Я не оправдываю твои действия, и моя вина здесь тоже есть, но мне тогда понравилось, — он закрывает глаза, его ресницы трепещут на его щеках. — Думаю, с самого начала мне нравилось, как ты доминировал надо мной и не давал мне выхода.

У меня сжимается в груди, когда он поворачивает ко мне голову, его лоб почти касается моего.

Мне начинает казаться, что он заснул, но затем он шепчет:

— Не думаю, что я когда-нибудь открыл эту часть себя, если бы не та встреча, так что часть меня благодарна. Но другая все еще хочет тебя прикончить.

Смех вырывается из меня, но тут же обрывается, когда он открывает свои зеленые глаза. Они темные, словно заглядывают мне в душу.

— Я серьезно, Кейд. Если ты предашь меня или засунешь свой член туда, где его не должно быть, я вырву твое сердце и буду смотреть, как ты истекаешь кровью. Я такой же сумасшедший, так что не испытывай меня.

— Я тоже сумасшедший. Так что давай не будем испытывать друг друга. Договорились?

— Договорились.

— И, Гарет?

— Хм.

— С этого момента ты будешь нормально со мной разговаривать. В будущем я не потерплю таких истерик. Это ясно?

— Ясно, — он тяжело сглатывает, его глаза смягчаются. — Но какие все-таки у вас отношения с Юлианом?

— Он мой ученик.

— И все?

— Я помогал его отцу в штатах, и он попросил меня приглядеть за ним.

— Ты действительно должен за ним присматривать?

— Не совсем. А почему ты спрашиваешь? Ревнуешь?

— Мне не нравится, когда он обнимает тебя. Раз я на глазах у всех не могу это сделать, то и он пусть не делает, — он сглатывает. — Ты сам попросил разговаривать, вот я и пытаюсь.

— Хорошо. Я прослежу, чтобы он больше так не делал.

— Серьезно?

— Серьезно. Ты все рассказал мне и вежливо попросил, думаю ты заслужил награду.

Он улыбается, его губы застывают в мягкой улыбке, когда веки тяжелеют и снова закрываются.

Пока я обнимаю его, а он не засыпает, на заднем плане играет какая-то дурацкая дорама, и я думаю о том, что все мои планы рухнули безвозвратно.

И я даже не сильно этим расстроен.

Забудьте о том, зачем я сюда приехал.

Мне нужно надежно спрятать Гарета от моего окружения.

Мне нужно, чтобы Джетро все для меня подготовил.