Поцелуй злодея

Глава 34

Гарет

Сколько я себя помню, внутри меня была пустота.

Пустота, которую невозможно ни заполнить, ни поддержать, ни устранить.

Это как дыра в небытие, которая становится все шире и глубже с каждым днем, с каждым месяцем, с каждым годом.

Поначалу я ее презирал. То, что отличало меня от моих родителей. Что отличало меня от других детей моего возраста.

Но потом я увидел, как Килл принял это. У него тоже была пустота, но он называл ее суперспособностью. Он гордился ею – гордился своим мозгом, своим восприятием, своей способностью подминать других под себя.

Он не скрывал ее. А выставлял напоказ, делал все, что хотел, когда и как хотел.

Но не я.

Потому что, в отличие от Килла, мне не все равно, что думает папа.

Мне нужно его одобрение. Я люблю его одобрение. Я жажду его.

Мысль о том, что однажды он может посмотреть на меня с неодобрением, как это было с Киллом, – мой самый страшный кошмар.

Поэтому я зашил эту пустоту кусочками своей души и засунул ее в самый темный угол своего сознания.

Ближе всего к тому, чтобы заполнить ее, я подошел, когда убил Дэвида. Когда почувствовал, как его сущность перетекает в мои руки. Когда его широкие, безжизненные глаза смотрели на меня, зная, что в тот момент я был его Богом.

Прилив жизни хлынул в меня в виде его крови. Она заполнила пустоту до краев, и, кажется, я вздохнул с облегчением, глядя на его распростертое тело, лежащее на кровати.

На той самой кровати, где он годами издевался над Харпер, пока она не лишила себя жизни, спасаясь от него.

Возможно, я даже улыбнулся. Возможно, смеялся, как сумасшедший, потому что впервые эта пустота ощущалась заполненной.

Я был в эйфории.

В восторге.

Я плыл на мирном облаке, сидя в своей тихой, красивой белой комнате.

Пока не вспомнил о папе.

Пока не представил себе хмурое выражение его лица.

И вся моя радость рухнула и сгорела.

Точно так же он хмурится и сейчас, когда мы сидим в моей комнате. Стены выкрашены в темно-зеленый, приглушенный цвет, который сочетается с остальным декором. Я все время смотрю на черные шелковые простыни.

Как в его квартире.

Ненавижу шелк. Он напоминает мне о моей белой комнате, залитой кровью. О той, которую я никогда не смогу привести в порядок.

Прошло два дня с тех пор, как Кейден поручил своим телохранителям доставить меня на частном самолете из Чикаго в Нью-Йорк, а затем отвезти в дом моих родителей.

Все устроила Надин – его начальница службы безопасности, или как она там себя называет. Вернее, Симона. Это ее настоящее имя. Надин – это псевдоним, которым он заставил ее пользоваться, чтобы врать мне.

Мама плачет и ухаживает за мной без остановки с тех пор, как я приехал, и у меня от этого голова идет кругом.

Ненавижу ее эмоциональность. Возможно, потому что у меня нет этого переключателя в мозгу, и я не могу ее понять.

И хотя обычно я понимаю ее любовь, сейчас ее переполняющие эмоции – как гвозди по меловой доске, усиливающие стук в моем черепе, который не прекращается с тех пор, как я уехал.

Она сказала, что приготовит на обед мои любимые блюда, и, честно говоря, я рад, что она ушла. Мама – хороший человек. Она посвятила свою жизнь нам и благотворительности. Я не должен быть неблагодарным кретином.

Но с моими перепадами настроения мне нужно, чтобы она ушла. Последнее, чего я хочу, – это сорваться и причинить ей боль.

Она не виновата, что родила двух монстров.

Остается только папа.

И дедушка, который не отходит от меня с тех пор, как я здесь.

Папа – Ашер Карсон – по сути, младшая версия дедушки. Черные волосы зачесаны назад. Мощная линия челюсти. Глубокие зеленые глаза. Единственное, что я унаследовал от него.

Он спокоен и собран. Не эмоциональный, как мама. Единственный раз я видел, как он терял спокойствие, когда мама лежала в больнице и мы думали, что у нее рак. Опухоль оказалась доброкачественной, но те несколько дней он пребывал в бесцельном состоянии. Расстроенный.

Я помню, как наблюдал за ним и думал: «Такая любовь опасна».

Потому что самый сильный мужчина, которого я знаю, сломается, если потеряет ее.

И еще я помню, как подумал: «Я рад, что такая любовь никогда не найдет меня».

Но, черт возьми, как же я ошибался.

— Теперь ты расскажешь мне, что произошло на самом деле? — спрашивает папа, его голос мягкий, но напряжение разрезает его, как лезвие.

— Оставь его в покое, — отвечает дедушка, его тон тверд, но сдержан.

Дедушка хмурится меньше, чем папа, его прямая осанка не соответствует его возрасту. Прядки белых волос падают ему на лоб и ложатся на глубокие морщины, прочерченные на его лице. Эти линии, вырезанные временем и опытом, придают ему спокойную властность, даже когда выражение его лица становится мягче.

Ему не нужно защищать меня от отца. Он и не должен.

Я должен был сделать это давным-давно.

— Папа, я пытаюсь поговорить со своим сыном, — огрызается отец, его разочарование сочится наружу. — Я был бы тебе признателен, если бы ты не вмешивался.

— Это мой внук, так что я не буду вмешиваться. А вот ты уйдешь.

— Вы можете не ссориться? — я вздыхаю, потирая затылок. — Меня похитили и пытали, папа. Вот что произошло.

В комнате воцаряется тягостная тишина. Оба напряглись, их реакции похожи на противоположные стороны одной монеты.

Отец придвигается ближе к кровати, на его лице застыли страх и ярость.

— Кто это был? Это из-за связей с мафией?

— Нет.

— Тогда кто? Кто причинил тебе такую боль, Гарет?

— А, это? — я показываю жестом на повязку на лбу, затем поднимаю руку. — Я сделал это сам.

Дедушка закрывает глаза, выражение его лица искажается от тихой боли.

Я собираюсь с духом.

Перестаю дышать.

Жду, когда на папином лице появится разочарование.

Но оно не появляется.

Вместо этого его выражение нечитаемо, и я ненавижу это еще больше.

— Почему? — спрашивает он, его голос мягкий, но достаточно резкий, чтобы глубоко ранить меня.

Это слово разрывает сухожилия, скрепляющие мой рассудок.

Я пожимаю плечами, притворяясь равнодушным.

— Потому что я хотел избавиться от кое-чего внутри себя. Оно отравляло меня, и мне было больно. Поэтому я решил избавиться от этого.

— Тогда ты должен был причинить боль им, а не себе.

Жар заливает мое лицо, и я неловко смещаюсь на кровати.

— Ты… ты не против? Чтобы я причинял боль другим?

— Если они причиняют боль тебе, то почему нет? Какого хрена ты должен причинять боль себе, а не им, Гарет?

Я молчу, мое сердце стучит так громко, что заглушает его слова.

Папа не против, чтобы я причинял боль другим.

Он сказал, что это нормально.

— Сынок, — он берет мою руку – ту, которая не покрыта маленькими пластырями.

Которые я не разрешил маме заменить, потому что до сих пор чувствую прикосновение Кейдена, когда он их наклеивал.

Я смотрю на папу, который, вероятно, выглядит потерянным.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, почему причинил боль себе, а не им. Ты не тот человек, который причинил бы себе боль. Никогда.

— Оставь ребенка в покое, — говорит дедушка.

— Замолчи или убирайся, папа, — рявкает мой отец, и напряжение между ними искрит, как статическое электричество.

— Почему ты так уверен, что я этого не сделал бы? — спрашиваю я, мой голос едва слышен даже для самого себя.

— Потому что ты действуешь на внешний мир, а не внутренний. Вот почему я приучил тебя к охоте, стрельбе из лука и огнестрельному оружию. Я хотел, чтобы ты направлял свою энергию на цель, а не на себя, или… — он сделал паузу. — …людей.

— Господи, — бормочет дедушка себе под нос, и тяжесть папиных слов оседает в комнате.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губку.

— Ты… ты… ты знал?

— Что ты хотел убивать? — его губы растягиваются в слабую, почти горькую улыбку. — Вроде того.

— Откуда? — мой голос дрожит, прежде чем я успеваю привести его в норму.

— У меня достаточно рано зародились сомнения.

— Насколько рано?

— Когда тебе было восемь. Девять, может быть. Ты никогда не был из тех, кто пускает все на самотек, особенно когда речь шла о том, что ты считал своим.

— И это заставило тебя думать, что я хочу убивать людей?

Отец наклоняется вперед, его зеленые глаза встречаются с моими похожими на его.

— Мои подозрения подтвердились после драки с Гилбертом в школе. Вам обоим было по десять лет, и вы выбивали друг из друга все дерьмо, пока не вмешался учитель. После этого казалось, что все успокоилось. Но месяц спустя на дне рождения Киллиана ты спросил Гилберта, не хочет ли он посмотреть игрушку, которую он умолял его родителей ему купить. Игрушку, которую ты выпросил у мамы за две недели до этого. Ты отвел его в крытый бассейн, толкнул в него и держал его голову под водой. Если бы я не пошел за вами из подозрения, ты бы его утопил. И все это время у тебя было невозмутимое лицо.

— Он столкнул Килла с лестницы, — огрызаюсь я, сжимая кулаки. — Он вывихнул лодыжку и чуть не сломал ее. Он должен был заплатить.

Я поджимаю губы и бросаю взгляд на дедушку, который грустно улыбается мне.

Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить. Это последствия сотрясения мозга – или, возможно, агрессии, которая гноилась в пустоте годами.

Гилберт был первым человеком, которого я хотел убить.

Демоны в пустоте шептали, что без него миру будет лучше. Когда я держал Гилберта под водой, я услышал шум и убежал. А когда вернулся, увидел, как папа вытаскивает из бассейна это ничтожество и помогает ему, но я спрятался от его взгляда, потом позвонил дедушке, чтобы он забрал меня, и провел у него целую неделю.

Я ужасно боялся, что папа поставит мне диагноз, как он сделал это с Киллом. Что он возненавидит меня, отвергнет и перестанет любить. Но когда папа забрал меня от дедушки, он впервые взял нас с Киллом на охоту.

Думаю, именно тогда я стал задумываться о том, какой образ мне нужно создавать на глазах у всех. Чтобы быть уверенным, что больше никогда не попаду в инцидент, подобный тому, что произошел с Гилбертом.

— Это потому, что Килл – твой брат, или потому, что ты думаешь о нем как о чем-то, что принадлежит тебе? — тон отца остается мягким, почти клиническим. — Скажи мне правду.

— И то, и другое. Но больше потому, что…

— Потому что?

— Килл принадлежит мне. Никому не позволено причинять вред тому, что принадлежит мне.

Челюсть отца сжалась.

— Твой брат – вещь для тебя?

— Килл – вещь? — я смеюсь, хотя звук выходит пустым. — Он бы взбесился, если бы услышал это.

Ни папа, ни дедушка не смеются.

Мой голос понижается, теперь уже более серьезный.

— Я знаю, что он человек – огромная головная боль, но… мне всегда казалось, что ты привел его в этот мир для меня. Чтобы составить мне компанию. Чтобы я не был одинок. В каком-то смысле он существует для меня, чтобы никто другой не мог причинить ему боль.

— А Харпер? — спрашивает папа. — Ты чувствовал то же самое по отношению к ней? Что она принадлежит тебе? Поэтому ты убил ее отца?

Я поворачиваю голову к дедушке.

— Ты сказал ему?

— Нет, — вздыхает дедушка, откидываясь на спинку кресла. — Он понял это пару лет назад.

Выражение лица отца становится резче.

— После небольшой перепалки с сенатором Балтимором.

Воздух вокруг меня сгущается. В ушах звенит, когда имя сенатора будоражит правду, которую я узнал.

Балтимор – человек, который напал на Кассандру и убил ее. Сенатор, которого Кейден стер с лица земли после ее смерти.

Со вчерашнего дня я провожу расследование, чтобы раскрыть правду. Это тот самый сенатор, который пытался разобраться с Девенпортами пару лет назад, примерно во время ее смерти, а через несколько месяцев умер.

Как и губернатор, и еще куча людей.

Поскольку Кейден был так убит горем из-за жены, он уничтожал людей, как мух. И я тоже был в его списке.

— А что с сенатором? — спрашиваю я, у меня пересохло в горле.

Дедушка потирает висок.

— Он был начальником полиции и старым другом в то время, когда ты убил этого мерзавца. Я вызвал его, чтобы убрать место преступления, но Балтимор сохранил некоторые улики – ДНК, отпечатки пальцев, чтобы использовать их в своих интересах.

— Он шантажировал тебя?

— Один раз. Он был на пике своей карьеры и устроил скандал, изнасиловав и убив женщину вместе со своими друзьями, — голос дедушки понижается, его слова звучат размерено.

— Ты… ты был там? — мой голос едва становится громче шепота.

— Нет, я ушел, когда она входила в дом. Но потом я все понял. Он угрожал использовать улики против тебя, если я не буду молчать. Сказал, цитирую: «Зарой голову в песок, если не хочешь, чтобы твоего внука-психопата бросили в тюрьму, где все заключенные смогут использовать его как теплую дырку. Как ты знаешь, такие симпатичные личики, как у него, пользуются популярностью».

Отец крепче сжимает мою руку.

— Я был в комнате, когда он угрожал. Твой дедушка рассказал мне все после этого.

— Ты знал? — у меня забурчало в животе.

— Да, Гарет, — его голос смягчается. — Жаль только, что тогда ты мне не доверился.

— Дело было не в этом. Я просто не хотел тебя будить, — бормочу я, чувствуя, как меня гложет беспокойство.

— Все в порядке, Гарет. Я знаю, что ты мне не доверял. Не после Киллиана.

— Что?

— Ты немного возненавидел меня после того, как Киллу поставили диагноз.

— Нет, я бы никогда не возненавидел тебя, папа.

— Но ты сделал это, и это нормально. Ты ничего не мог с этим поделать. Потому что Килл похож и является частью тебя, поэтому ты почувствовал, что я подвел и тебя, когда подвел его, и скрывал от меня свою истинную сущность. Чтобы я ничего не узнал.

Моя челюсть едва не падает на пол.

— Ты… поэтому ты никогда не водил меня к врачам, хотя и подозревал об этом?

— Я не хотел терять еще одного сына. Мне и так было тяжело, когда Килл начал меня презирать.

— Папа, я… никогда не презирал тебя или что-то в этом роде. Я боялся, что ты… что ты узнаешь меня настоящего и увидишь во мне что-то отвратительное.

— Никогда, Гарет, — он гладит меня по щеке. — Ты мой сын, я никогда не сочту тебя, или твоего брата, если уж на то пошло, отвратительными. Но я понимаю, что неправильно донес свою точку зрения.

— Скорее, сгоряча, — бормочет дедушка.

— Ты можешь не подливать масла в огонь? — отец косо смотрит на него. — Мы бы не попали в эту ситуацию, если бы ты не дружил с этим змеем Балтимором.

— Значит, это моя вина, что я спас своего внука от тюрьмы?

— Нет, но было бы умнее позволить нам использовать наши связи в мафии.

— До или после того, как ты устроил бы приступ сумасшествия?

Я не могу сдержать улыбку, растягивающую мои губы, потому что папа сказал, что я его не тревожу. Или, что еще хуже, пугаю.

— Во всяком случае, — говорит дедушка, когда они заканчивают спорить. — Твоему отцу удалось выкрасть и сжечь улики после смерти сенатора Балтимора, так что тебе больше не стоит беспокоиться об этом, мой мальчик.

— Ты сделал это для меня, папа?

— Конечно, — отвечает отец, его голос ровный. — Я бы никогда не позволил тебе попасть в тюрьму.

— Даже если я снова убью?

Глаза отца темнеют, но его ответ непреклонен.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. Но да, даже тогда.

— Я не серийный убийца или что-то в этом роде, не волнуйся, — я делаю паузу. — Хотя, думаю, я бы стал им, если бы у меня не было любящей семьи, так что да. А еще я нашел, чем заполнить пустоту…

Я задерживаюсь на полуслове, когда осознание ударяет меня в живот.

Ох.

Пустота не мучает меня уже несколько месяцев.

Из-за Кейдена.

Я был так одержим им, так отвлекался на его присутствие, разрывался от каждой его похвалы, что пустота не только уменьшилась, но я полностью забыл о ней.

Он заполнил ее, наполнил пустоту своим существованием, своими прикосновениями. Он забрал меня в ту спокойную белую комнату.

Но теперь, зная, что я был лишь очередной ее заменой, пустота вернулась. В десять раз сильнее, чем раньше.

Больше.

Глубже.

Пустее.

— Чем? — спрашивает отец выжидающим тоном. — Это из-за многочисленных звонков, которые мы получали по поводу ухаживаний за какой-то девушкой?

Я сглотнул.

— Я… это не из-за девушки.

Он нахмурил брови.

— А из-за мужчины, — признаю я, мой голос дрожит.

Тишина становится оглушительной.

Да, не так я хотел им рассказать – если это вообще считается за признание.

Ну и хрен с ним. Кому какое дело?

Очевидно, моим папе и дедушке, потому что они просто смотрят на меня.

— В любом случае это не имеет значения. Мы больше не вместе, — ворчу я, опускаясь на кровать так, будто она может проглотить меня целиком. — И прежде чем ты спросишь, – нет, я не думаю, что я гей. Возможно, би. Не совсем уверен, и, честно говоря, не хочу загонять себя в рамки. Я знаю только то, что он единственный мужчина, к которому я испытываю влечение. Вы знаете, что я встречался только с девушками, так что это может стать… сюрпризом.

— Нет абсолютно ничего плохого в том, чтобы быть геем или би, — говорит папа, его глаза сужаются, словно он пытается прочесть мои мысли. — Я просто пытаюсь понять, кто этот парень. Мы его знаем?

— Он не важен, — бормочу я, избегая его взгляда.

Дедушкин стул заскрипел, когда он резко поднялся.

— Гарет Энтони Карсон!

— Что? — я дергаю головой в его сторону, сердце бешено колотится.

Взгляд отца переходит на дедушку.

— Почему ты кричишь на моего сына?

Дедушка сжимает пальцами переносицу.

— Этот кто-то… он случайно не тот самый мужчина, который позвонил мне, чтобы сказать, что ты «под его присмотром», а потом бросил трубку прямо у меня перед носом? Нет, это невозможно. Так ведь, Гарет?

Мои губы приоткрываются, и комната слегка наклоняется.

Кейден звонил дедушке? Чтобы сообщить ему, что со мной все в порядке?

— Это правда? — лицо дедушки краснеет, голос повышается. — Черт возьми, Гарет! Он же ровесник твоего отца!

— Вообще-то, — вклиниваюсь я, поднимая руку. — Ему тридцать три. Отцу сорок семь. Так что ты сильно переборщил.

Плечи дедушки напряглись, челюсть сжалась.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем же? В том, что я влюбился в мужчину старше меня?

— Да! — голос дедушки прозвучал грозно, его разочарование было ощутимым. — Он старый, Гарет. Почему ты не сказал нам? Мы бы могли защитить тебя от него.

— Я не нуждался в защите! — мой голос, резкий и язвительный, прорезает напряжение. — Я не какая-то хрупкая кукла. И сам могу за себя постоять.

— Ясно, — проворчал дедушка, наклоняясь вперед. — Пока тебя не похитили и не ранили. Ты все еще ребенок…

— Мне двадцать два!

— А ему тридцать!

— Может, не будем сводить все к цифрам? — простонал я, проводя рукой по лицу. — Ты ведешь себя так, будто я привел домой человека на социальном обеспечении.

Губы дедушки подергиваются, выдавая слабый намек на веселье, но потом он снова хмурится.

— Гарет, дело не только в его возрасте. Дело в его динамике. Он манипулировал тобой? Использовал свое положение, чтобы…

— Нет, — огрызаюсь я, прерывая его. — Я угрожал убить его, если он меня бросит. Теперь ты счастлив?

Между нами повисла тишина, густая и удушливая.

Наконец дедушка тяжело выдыхает, потирая виски.

— Угрожал ты убить его или нет, но ты мой внук, и мне не нравится мысль о том, что кто-то может воспользоваться тобой.

— Принято к сведению, — сухо отвечаю я. — Но, возможно, тебе следует поверить мне, когда я говорю, что он этого не делал.

Отец, который молча наблюдал за всем этим, откинулся назад, выражение его лица невозможно было прочесть.

— Может, кто-нибудь введет меня в курс дела?

Дедушка усмехается.

— Ну, твоему дорогому сыну показалось, что встречаться с Кейденом Девенпортом – это отличная идея.

— С Кейденом Девенпортом? — брови отца взлетают вверх.

— Единственным и неповторимым, — мрачно пробормотал дедушка.

— Я даже не знал, что его фамилия Девенпорт, — добавляю я, неловко пожимая плечами. — Это поможет облегчить ситуацию?

— Если закрыть глаза на возраст, он явно обманул тебя, чтобы добраться до меня, — дедушка садится обратно. — Чертов ублюдок. Я отправлю людей, чтобы они убили его. Не волнуйся, Гарет. Ты не виноват, что поддался на уловки этого змея.

— Итак, позволь мне прояснить ситуацию, — медленно произносит отец, его голос ровный. — Кейден Девенпорт, чья жена была изнасилована и убита сенатором Балтимором и его друзьями, и который определенно убил или попросил убить их за последние пару лет, – тот самый человек, в которого ты был… влюблен?

— Я не был в него влюблен! — кричу я, мое лицо пылает.

— Он не был в него влюблен, — одновременно со мной кричит дедушка, в его голосе звучит отрицание.

Губы отца подергиваются, но его взгляд становится жестким.

— Хорошо. Я определенно вам верю. Это он тебя похитил?

— Нет, — бормочу я. — Он спас меня. А похитил меня брат его жены.

— Он мертв? — тон отца ожесточается.

— Я… не знаю.

— Скорее всего, нет, — вмешивается дедушка, скрещивая руки на груди. — Учитывая, что с тех пор, как тебя привезли, снаружи стоят два охранника.

Мои брови хмурятся.

— Два охранника?

— Да, — подтверждает папа. — Женщина, которая привезла тебя сюда, и еще один парень, сложенный как кирпичная стена.

Надин не уехала? Или Симона – как бы ее ни звали. Не моя вина, что у нее две личности.

— Не посылай людей убить его, дедушка, — говорю я, проводя большим пальцем по уголку губ. — Мы теперь никто друг для друга, и он обещал не причинять тебе вреда. Мы ничего друг другу не должны.

— Черта с два мы будем ему что-то должны! — рычит дедушка. — Он использовал тебя. Врал тебе. Ашер, нам нужно что-то с этим делать.

— Он сделал это ради своей жены, — мягко возражаю я, и в моей груди все сжимается. — Думаю, ты поступил бы так же, папа.

Взгляд отца становится жестким, но его голос спокоен.

— Гарет, ты далеко не в порядке, если причиняешь боль себе, а не ему.

— Я снесу ему голову, если он еще раз подойдет к тебе, — с рычанием добавляет дедушка.

На моих губах появляется горькая улыбка. Думаю, он в безопасности, раз я больше никогда не увижу Кейдена.

Даже если он все еще в моей крови. Даже если я не смогу избавиться от него, пока не разорву себя на части.

Но я не стану этого делать – не тогда, когда папа и дедушка выглядят вот так. Растерянные. Разбитые.

Дедушка чувствует себя виноватым за то, что привлек Балтимора, но он не должен испытывать чувства вины. Он не имеет никакого отношения к смерти Кассандры. Не за что чувствовать себя виноватым.

А вот отец – совсем другое дело. Он жалеет, что не разобрался с Балтимором сам. По его мнению, если бы он избавился от него, ничего бы этого не случилось.

Но это значит, что я не встретил бы Кейдена.

И это реальность, которую я ненавижу больше, чем это чувство.

Час спустя дверь в мою комнату с грохотом распахивается, и в комнату входит мой брат с Глин за спиной. Он выглядит слегка растрепанным, словно только что встал с постели, что редкость для Киллиана.

Папа и дедушка обмениваются взглядами, после чего встают и выходят из комнаты. Правда, не удостоив меня и взглядом. Не уверен, как это можно понять. Может, беспокойство?

Они думают, что я хрупкий или что-то в этом роде? Что я могу сломаться? Умоляю. Я не испытываю чувств, так что эта… штука меня не задевает.

Совсем.

Не то чтобы я так уж хотел вернуться к нему. Или что я постоянно смотрю на свои пальцы, потому что он их перевязал. Или что я борюсь с желанием позвонить ему, просто чтобы услышать его голос.

Я не чувствовал его запаха уже больше суток и уверен, что именно в этом заключается причина моей головной боли.

Болезненная ломка. Вот и все.

Всего-то.

— Боже мой, ты в порядке, Гарет? — Глин бросается к моей кровати, ее глаза блестят от непролитых слез.

Ее небрежный пучок покачивается, когда она садится, одетая в обычные джинсы и безразмерный свитер. Судя по темным кругам под глазами, она плохо спала. Наверное, переживает за Киллиана, который стоит в двух шагах от нее, засунув обе руки в карманы.

— Мы так волновались за тебя, когда ты исчез, — ее голос слегка дрогнул.

— Я в порядке, — я ухмыляюсь Киллу, не обращая внимания на ее растерянность. — Ты тоже беспокоился обо мне, дорогой брат?

— Она притащила меня сюда против моей воли, — он указывает подбородком в сторону Глин, но его глаза прикованы ко мне, сканируя меня вдоль и поперек, словно проводит анализ.

Выражение его лица как всегда нечитаемо, но при виде моих бинтов его взгляд слегка темнеет, выдавая его.

Килл может притворяться равнодушным, но я-то знаю лучше. Мой брат – человек, который считает, что я принадлежу ему, так же как и я считаю, что он принадлежит мне. Конечно, он не дает мне покоя, но если кто-то посмеет меня тронуть, он уничтожит все его существование.

Видимо, это наш извращенный способ проявлять заботу.

— Он врет, — говорит Глин, бросая на него измученный взгляд. — Он сошел с ума, когда ты пропал. Заставил всех искать тебя, включая моего брата Лэна, с которым он никогда не разговаривает. Представляешь? Он фактически сказал: «Ты, перестань быть пустой тратой пространства и используй свои навыки, чтобы сделать хоть что-то полезное хотя бы раз в своей жалкой жизни». Он даже ворвался на территорию Змеев и чуть не убил их всех, лишь бы убедиться, что тебя там нет. Это было ужасно, честно говоря.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не дать улыбке прорваться наружу.

— Я тронут.

— Я сделал это ради мамы и папы, — ворчит Киллиан, его взгляд предостерегающе устремляется на Глин. — Они бы начали плакать, а я не хотел разбираться с этой драмой.

— В любом случае, я ценю это, — говорю я, пожимая плечами.

— Он все равно врет, — Глин драматично закатывает глаза. — Он волновался весь полет.

— Меня укачало, волнение здесь не причем, — сразу же поправляет ее Килл.

— Тебя никогда не укачивает, — она сверкнула глазами. — Неужели тебя убьет признаться, что ты беспокоился о Гарете?

— Кто это сделал? — спрашивает он, полностью игнорируя ее, его взгляд устремлен на мои бинты. — Ты знаешь его имя?

— Зачем? Чтобы ты мог убить их? — я вздергиваю бровь.

— Это можно устроить, — его тон приобретает деловую интонацию, как будто он предлагает купить продукты.

— Спасибо, Килл, но у меня все под контролем.

Потому что я покончу с человеком, который дал мне спасательный круг, только чтобы оборвать веревку.

И когда я это сделаю, я убью его голыми руками.