Поцелуй злодея

Глава 2

Гарет

Я не просто так не снимаю маску уже почти двадцать два года.

Как и отсутствие наблюдения со стороны моих родителей, учителей или кого-либо из взрослых в моей жизни.

Это не случайность и не стечение обстоятельств.

Это осознанное решение, которое я принял еще в юности, и сделал все необходимое, чтобы сохранить этот образ.

В основном потому, что я все планирую наперед.

Намного вперед.

Я и шагу не делаю, не имея плана на случай всех возможных вариантов развития событий. Несколько планов. Так что если один не сработает, у меня будет еще несколько в запасе.

Но сегодня я не рассчитал, что вместо Юлиана может быть кто-то другой.

Это на него не похоже. Совсем. Если бы он догадался, что я подсыпал ему в напиток, он бы столкнулся со мной лоб в лоб и попытался разбить мне голову.

Он не трус, и ему определенно нравится пускать в ход свои кулаки.

Значит, это идея не Юлиана. А парня, который держит пистолет у моего виска, а его грудь излучает отвратительное тепло мне в спину.

Ему лучше не трогать меня.

Я подумываю открыть дверь и уйти, но у меня в планах было умереть только после шестидесяти лет, так что быть убитым сейчас – значит нарушить этот план.

Отпустив руку, я одним быстрым движением разворачиваюсь и замахиваюсь ножом, целясь ему в горло.

Глухой выстрел пронзает мое ухо, и нож вылетает из моей руки. Запястье дергается, и я отпускаю его на бок, когда капли крови падают на бежевый ковер.

Кап.

Кап.

Кап.

Ублюдок выстрелил в рукоятку ножа, и хотя пуля в меня не попала, она меня задела.

Боль пульсирует в руке, и я ненадолго закрываю глаза, стараясь ей не поддаваться. Если я это сделаю, у меня возникнет желание причинить ее в ответ, но в десять раз сильнее.

— Посмотри, что ты наделал, — глубокий голос самозванца звучит как спокойная насмешка. — В этом не было необходимости, разве я не прав?

Когда я открываю глаза, он еще ближе ко мне.

Ближе, чем кто-либо должен подходить к моей персоне после нападения. Потому что я смотрю на его точку пульса, и мне хочется укусить ее и вырвать плоть, как бешеная собака.

Сжав челюсти, я засунул демонов туда, откуда они и пришли, и уставился на него.

Не на его грудь или необычную татуировку в виде змеи, а на маску с золотыми змеями, которая должна принадлежать только Юлиану.

Это была ловушка?

— Может, продолжим с того места, на котором остановились? — его дыхание, смесь виски и мяты, проникает в мои органы чувств через отверстия маски. Мне требуется весь мой контроль, чтобы не врезать ему по голове.

Глушитель его пистолета приподнимает мою маску и задерживается у моего рта: холодный металл слишком долго прижимается к моей теплой коже. Он касается моих губ, холод погружается в мою плоть, но не вызывает никаких эмоций.

Мне не свойственно понятие страха. Этого переключателя просто не существует в моей голове. Даже когда меня держат на мушке.

А вот злость? Да, ее у меня в избытке, и она растет с каждой секундой, что этот ублюдок держит пистолет у моего лица.

Я не двигаюсь, но дышу как можно ровнее.

Любое резкое движение может привести к моей смерти, а благодаря глушителю никто на этой вечеринке не узнает об этом. Этот гребаный пустозвон доказал, что без колебаний нажмет на курок, а я не хочу испытывать судьбу.

Глушитель отрывается от моих губ, и он снимает с меня маску, кидая ее на пол.

Началось.

Мое самое нелюбимое дерьмо.

Разоблачение.

Показывать свое красивое пропорциональное лицо. Блестящие светлые волосы и «очаровательные зеленые глаза», как их описывают многие – хотя сейчас они карие.

Меня часто называют олицетворением прекрасного принца с моим классически красивым лицом, улыбкой с ямочками и приветливой внешностью.

Все они – оружие в моем арсенале.

Мужчина приостанавливается, наблюдая за мной. Они все так делают. И мужчины, и женщины. Потому что я неотразим.

Но этот, в частности, не выглядит так, будто хочет меня трахнуть. Его серые глаза цвета шторма и урагана остаются бесстрастными, пока он с помощью пистолета вертит мое лицо туда-сюда.

Как будто что-то ищет. Что именно, я не знаю, и мне неинтересно это выяснять.

Потому что мне не нравятся эти глаза.

Назовите это ненавистью с первого взгляда.

Почему?

Им не хватает цвета, и дело не только в пасмурной серости. Они действительно кажутся мертвыми, а он – нет. Ему следовало бы проявить уважение к мертвым и перестать делать свой взгляд таким пустым. Тогда я смогу пофантазировать о том, как лишить его жизни.

Его пистолет поднимает мой подбородок, и я изо всех сил стараюсь смотреть на него, а не в потолок.

— Такое милое личико для гротескной¹ личности.

Гротескной.

Этот ублюдочный кусок дерьма назвал меня гротескным?

Меня? Самого красивого человека, которого я знаю?

Может, мне все-таки стоит лишить его жизни к чертям собачьим?

— Похоже, тебе не очень понравилась моя формулировка, — в его тоне проскальзывает насмешка, и я замечаю еще кое-что, что мне не нравится.

Глубокий гул в его голосе. Беспристрастная, нейтральная и абсолютно монотонная манера речи, словно ему трудно вложить в нее хоть какие-то эмоции.

Снова раздается его дыхание, обжигающее мои губы.

— Но я бы не использовал ее, если бы это не было правдой.

Я смотрю на него, как на робота, и, возможно, так оно и есть.

— Позволь мне прояснить кое-что. Ты пришел сюда с гнусными намерениями. Все началось с того, что ты напоил Юлиана и терпеливо ждал, пока он останется один. А я ждал, чтобы понять, что ты собираешься с ним сделать, но ты так и не довел дело до конца. И оставил меня в догадках.

Я начинаю поднимать большой палец ко рту, но потом заставляю руку остаться внизу.

Он наблюдал за мной.

Пока я был сосредоточен на Юлиане, этот гребаный мудак наблюдал за мной.

Посмел преследовать преследователя.

Какова же наглость.

— Ты один из его охранников? — говорю я впервые за сегодняшний день. — Ты не похож на русского.

Большинство охранников Юлиана, как и наши, из русской мафией и обычно имеют очень сильный акцент.

Но он – нет.

Он более утонченный и говорит медленно и точно. Кроме того, он звучит и кажется старше меня, так что он может быть военным в отставке, ставшим охранником. Хотя его речь слишком изысканна для человека со стереотипным военным прошлым.

— С чего ты так решил? — в его голос вернулась насмешливая нотка. — Ты предпочитаешь русских?

— Я предпочитаю уйти, если ты не возражаешь, — я улыбаюсь, доставая свою очаровательную личность вместе с кажущимися неотразимыми ямочками.

Но это никак не влияет на него. Он ни ослабил пистолет, ни изменил своих некрасивых мертвых глазах.

Он качает головой в сторону, наклоняясь так близко, что мои ноздри наполняются его отвратительным мужским запахом, похожим на амбру с примесью чего-то лесного.

— Не раньше, чем ты расскажешь мне, что ты задумал сделать с Юлианом.

— Просто безобидно развлечься.

— Безобидные развлечения не включают в себя наркотики и разрезание одежды, — его пистолет сильнее впивается в мою кожу, и от боли я скрежещу зубами. — Знаешь, что я думаю?

— Не интересно. Спасибо.

Он игнорирует мои слова и делает шаг ко мне.

— Мне кажется, ты задумал что-то отвратительное.

Я смотрю вниз и замираю. Он полуголый. Должно быть, он выбросил обрывки своей рубашки и теперь одет только в черные брюки. Он высокий, на пару сантиметров выше меня, и определенно шире. Змей выглядит угрожающе в сочетании с его маской, и я тоже хочу снять ее с него. Увидеть лицо человека, который осмелился охотиться на меня.

— Что-то, что соответствует твоей гротескной личности, — продолжает он, приставляя пистолет к моему рту.

Мои губы разомкнулись, чтобы он не сломал мне зубы, одновременно обдумывая, так ли важен мой план умереть в шестьдесят лет, потому что я начинаю думать, что быть застреленным будет стоить того, если я смогу ударить этого ублюдка, который назвал меня гротескным.

Дважды.

Дуло пистолета упирается в мой язык, он проталкивает его дальше, пока оно не упирается в заднюю стенку моего горла, но я спокоен, пока у меня не перехватывает дыхание.

Самый надежный способ начать подчиняться? Потерять самообладание, что для меня чуждо. И я мастер маскировки.

— Нет рвотного рефлекса. Интересно, — его грубый голос заглушает звон в ушах.

И тут происходит нечто странное.

Эти серые глаза? Те, что оставались неизменны и похожи на глаза мертвеца?

Теперь они не такие пустые. Что-то меняется, малейшее движение, и я вижу вспышку света. Отблеск в темноте.

Это так быстро и мимолетно, что я бы усомнился в своем зрении, если бы вообще мог сомневаться в себе.

— Но знаешь, что еще интереснее? — он вынимает пистолет у меня изо рта и стучит им по губам, смазывая их моей же слюной, а затем тщательно вытирает его о мою рубашку, рядом с сердцем.

Специально.

Чтобы дать мне понять, что я ему противен, поэтому он вытирает пистолет, и делает это рядом с моим сердцем, чтобы я уяснил, что он может выстрелить в любую секунду. Он даже держит палец на спусковом крючке.

Больной ублюдок.

Похоже, он мастерски умеет издеваться над людьми и нажимать на их кнопки. Если бы на моем месте был кто-то другой, он бы как минимум дрожал, а как максимум – умолял отпустить его.

К сожалению для него, я не такой.

Но ему лучше быть начеку, когда я уйду отсюда.

— Хочешь знать, что еще более интересно? — снова спрашивает он, приставив пистолет к моему горлу.

— Уверен, ты меня просветишь.

— Мелкий сопляк.

— О боже, что меня выдало?

— Следи за словами, — он вдавливает пистолет сильнее, и я сглатываю, потому что он перекрывает мне дыхание.

Его глаза следят за движениями, механически, словно я – скучная игра, а затем снова переходят на мои.

— Ты не сопротивляешься. Почему?

— Если начну, ты разрешишь мне покинуть этот утомительный спектакль?

Он мрачно усмехается.

— Нет. Но это может сделать этот спектакль менее утомительным.

— Это будет возможно, только если ты скажешь мне, чего ты хочешь.

— С чего ты взял, что я чего-то хочу?

— Очевидно, ты бы не тыкал в меня пистолетом и не разыгрывал целое представление по запугиванию просто так? Это было бы ужасной тратой твоего и моего времени.

— Тратить наше время – последнее, чего я хочу, — его пистолет утыкается в мой ремень одновременно со словом «последнее».

Я все еще неподвижно стою.

Этого не может быть.

Мои пальцы начинают обхватывать пистолет, но он выдергивает его из моей руки и прижимает к моей голове.

— Еще раз дотронешься до него, и твои мозги лужей окажутся на полу.

— Это не дробовик. До мозгов не долетит.

— И ты думаешь, что это смешно?

— Нет, я просто не люблю неточную информацию.

Его пистолет снова опускается вниз, на этот раз за ремень, и моя рука дергается, но я не трогаю его.

Вместо этого я говорю самым четким голосом:

— Остановись.

— Слово, которое Юлиан не смог бы произнести, если бы ты довел дело до конца.

Я замолчал.

Это был гнев?

Ненависть?

И то, и другое?

Впервые я слышу в его голосе эмоции, и из-за… Юлиана?

Кто он? Его парень?

Я не знал, что Юлиан такой ориентации. Может, он играет за обе команды?

— Как далеко ты планировал зайти? — мужчина просовывает пистолет под пояс моих джинсов, дуло задевает мой живот.

— Я сказал. Остановись.

— А я задал тебе вопрос, — кончик глушителя опускается к моему паху.

И он прикасается ко мне. Его гребаная рука, обхватившая пистолет, лежит на моем животе, поверх рубашки, да, но это не отменяет того факта, что этот гребаный кусок дерьма прикасается ко мне.

Трогает меня своей мерзкой рукой, которая будет сломана.

— Ты планировал засунуть в него свой вялый член после того, как накачал его наркотиками? — говорит он мне в лицо, а его маска почти прижимается к моей щеке, но, по крайней мере, его тело все еще меня не касается.

Кроме чертовой руки, тепло которой просто невыносимо.

— Так вот в чем дело? — я вынужденно улыбаюсь. — Ты ревнуешь, что я почти трахнул Юлиана, который никогда не посмотрит в твою никчемную сторону?

Он упирается стволом в мой член, и я хриплю от боли, пронзающей меня.

Но, по крайней мере, моя теория подтвердилась. При других обстоятельствах эта информация показалась бы мне интересной.

Теперь я должен прикусывать язык, чтобы подавить боль.

За одну ночь этот ублюдок причинил мне больше боли, чем кто-либо другой за всю мою жизнь.

Я узнаю, кто он, и прикажу его убить. Сам я, может, и не сделаю этого, но его нужно устранить за то, что он посмел действовать мне на нервы.

И прикасаться ко мне.

Он все еще прикасается ко мне.

— Значит, ты даже не станешь отнекиваться? — его голос темнеет, становится глубже. — Ну что ж.

Он убирает пистолет и делает шаг назад.

Он сейчас застрелит меня…

— На колени.

— Мне и так хорошо. Стреляй, пока я стою.

— Я не собираюсь стрелять в тебя, маленький монстр. По крайней мере, пока, — он кладет руку мне на плечо и толкает меня вниз с такой силой, что мои колени с грохотом ударяются о землю, а боль пронзает кости.

— Что ты собираешься…

— Ш-ш-ш, — он прижимает пистолет к моим губам. — Я не хочу слышать твой отвратительный голос.

Что за хрень творится с этим придурком? Мой голос глубокий, сложный и всегда возбуждает девушек. У меня прекрасный голос. Все это знают.

Все. Блять. До. Одного.

Как он посмел?

Приставив пистолет к моему рту, он свободной рукой расстегивает ремень, и я в редком оцепенении смотрю, как он вытаскивает свой полуэрегированный член.

Этот гад возбудился, пока угрожал мне? Когда поставил меня на колени?

Вены на тыльной стороне его большой руки вздуваются, когда он сжимает в кулаке свой член.

Большой член. Немного больше моего, к моему ужасу, а он у меня просто чудовищных размеров.

И то, что он держит в руке, нужно отрезать как евнухам.

— Не просто смотри, — он шлепает по моему рту нижней частью своего члена, его мужественный запах проникает в мои ноздри. — Сделай эти отвратительные губы полезными и соси.

— Ответ – нет. Спасибо, — я начинаю вставать, но рукоятка его пистолета ударяет меня по макушке, и я падаю обратно.

— Извини. Это прозвучало так, будто я спрашиваю? Открой свой гребаный рот, чтобы я мог использовать тебя как обыкновенную шлюху.

У меня запульсировало в голове и задрожали колени, но я очень хорошо переношу боль, поэтому физический дискомфорт никогда меня не беспокоил.

Дело в том, как он меня назвал.

Шлюхой.

Меня, Гарета, мать его, Карсона, шлюхой?

Этот ублюдок перешел все границы и теперь умрет. Спасибо, что пришли на мое шоу.

Я широко открываю рот. Мысль о том, чтобы позволить кому-то использовать меня, тем более гребаному мужчине, вызывает во мне отвращение до глубины души, и трудно не думать о том, что меня сейчас стошнит.

Находиться в таком положении и брать в рот чей-то член – физически мучительно.

Но ничего страшного, ведь это продлится всего секунду.

Мужчина вставляет свой член мне в рот.

— Я ожидал большего сопротивления, но ты, похоже, хочешь пососать его, как маленькая грязная шлюшка.

Я смотрю ему в глаза, вцепившись зубами в его член. Я уже собирался откусить его вялый отросток, как он хватает меня за волосы и тянет назад с такой силой, что у меня едва не ломается шея.

Его член выскальзывает из моего рта, когда он направляет пистолет мне под челюсть.

— Еще раз так сделаешь, и я оттрахаю твою задницу до блеска. И позабочусь о том, чтобы ты истекал кровью, прежде чем выстрелю тебе в голову.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Или ты можешь просто отпустить меня, и я подумаю о том, чтобы не заявлять на тебя за сексуальное насилие.

Он смеется, и это звучит безумно.

— То самое сексуальное насилие, которое ты планировал сделать с Юлианом? То, на которое у меня уже собраны доказательства?

— То, которое я так и не осуществил.

— Но мог, если бы у тебя была такая возможность.

— Отменяет ли одно другое?

— Нет, — ублюдок шлепает меня по рту своим членом, впиваясь пальцами в мои щеки, и снова прижимает ко мне свои отвратительные пальцы. — Но это, определенно, приятно.

Он заставляет меня открыть рот, и я позволяю ему это сделать. В основном потому, что его пистолет теперь направлен мне в макушку, и я не могу умереть и позволить этому уроду жить дальше, как ни в чем не бывало.

Меня также не будут трахать в этой жизни. Я никогда не отдам этот контроль кому-то другому, и уж точно не ему, поскольку уверен, что он сделает это настолько неприятным, насколько возможно.

Потому что его мотив – месть за то, что я собирался сделать с Юлианом. Это месть за месть. Способ заставить меня попробовать собственное лекарство.

Его член проникает в мой рот, и я стараюсь сохранять спокойствие. Это моя самая сильная сторона, поэтому особых трудностей возникнуть не должно.

Я не должен буквально кипеть от желания снова откусить его.

Нет.

Оторвать.

— Следи за зубами, — говорит он, когда мои зубы касаются его члена. — И будь немного поактивнее. Соси. Покажи мне, какая ты шлюха.

Я смотрю на него сверху вниз.

Если он думает, что я собираюсь сделать ему минет, его ждет серьезное разочарование.

Должно быть, он видит это и в моих глазах, потому что отпускает мои щеки и дергает за волосы.

— Не хочешь? Полагаю, это не имеет значения, потому что я буду использовать эту дырочку так, как сочту нужным.

Я сверкаю глазами еще сильнее. Просто покончи с этим, ублюдок.

Будем надеяться, что он не такой, как я, и действительно кончит быстро, как все остальные хромоногие мудаки.

— Тебе нужно перестать так на меня смотреть. От того, как ты меня ненавидишь, мой член становится только тверже.

Я чувствую это, вены на нем пульсируют, а сам он увеличивается у меня во рту до боли в челюсти.

А затем он начинает двигаться.

Он проникает внутрь так глубоко, что задевает мое горло, приближая мое лицо к его паху.

Я не могу дышать.

Влага щиплет глаза, и я стараюсь сохранять спокойствие.

Но я все еще не могу дышать.

Удивительно, как человеческое тело создано для выживания. Мои руки шлепают по его бедрам, пытаясь оттолкнуть его, но моей силы хватает лишь ухватиться за него.

Края моего зрения размываются, а в ушах стоит гул.

— Так-то лучше. Мне нравится видеть, как из этих глаз капают слезы, — он отстраняется, и я едва успеваю сделать вдох, как он снова входит в меня, и я ударяюсь головой о дверь. — Видеть тебя в таком беспорядке чертовски возбуждает.

И этот больной ублюдок не врет.

Его член становится все толще и тяжелее в моем рту, когда он входит и выходит, используя мой язык для трения, не заботясь о слюне, соплях и слезах, которые стекают по моему подбородку.

— Ты удивительно хорошо принимаешь мой член, — он прижимает меня к своему паху и не отпускает.

Душит меня.

Заставляет прикасаться к нему.

Его молния царапает мой подбородок, и я вцепляюсь в его бедра, а мои пальцы отчаянно цепляются за ткань, за его кожу, за все, к чему я могу прикоснуться.

— Или точнее, — он делает толчок, ударяя меня головой о дверь. — Тебя хорошо использовать.

Этот ублюдок задушит меня до смерти.

Я умру с членом во рту.

Пока какой-то мужик использует меня.

Недолго думая, я двигаю своим вялым языком, облизывая нижнюю часть его члена, думая о минете, который мне регулярно делают, а затем сосу. В основном о том, как мне нравится, когда мне сосут, но я не говорю об этом, потому что девушки не могут или предпочитают этого не делать.

Они берут неглубоко и не очень сильно, пока им самим не станет хоть немного больно.

Кажется, ему это нравится, потому что его неистовые толчки прекращаются.

Мои руки обхватывают основание его члена, размазывая по нему кровь, засасывая глубже, облизывая с большей страстью, желая выжать из него все до последней капли спермы.

Мужчина, чьи дни сочтены, крепко дергает меня за волосы.

— Что, блять, ты себе позволяешь?

Ему не нравится, как я делаю ему минет. Я слышу в его голосе растерянный гнев. А также грубость и скрытое желание.

Я сжимаю его член в руке, двигаю ладонями, а затем втягиваю его в рот, который теперь полон слюны, из-за чего повсюду раздаются небрежные звуки.

Мысль о том, что я стою на коленях, отсасывая мужчине, способна вызвать у любого другого парня приступ тошноты, но я подавляю ее.

Пустые глаза сужаются, но он не останавливает меня, пока я глубоко всасываю его, вбирая в себя как можно глубже и сжимая горло, чтобы довести его до предела.

Его мышцы сжимаются и разжимаются.

С губ срывается ворчание.

Вены пульсируют у меня во рту.

Вот так. Теперь он в моей власти, даже если я стою на коленях, а его член у меня во рту.

Ощущение власти доводит меня до кайфа, и я сосу и облизываю, проводя губами по головке резкими движениями и в быстром ритме, который мне бы понравился, если бы мне делали минет.

Я не думаю ни об этом унизительном положении, ни о том, что он возвышается надо мной, ни даже о пистолете.

Я думаю только о силе в своих руках. О том, как его дыхание становится все более неровным, как его пальцы тянутся к моим волосам.

Мой позвоночник подрагивает, член становится все тяжелее в джинсах.

Нет.

Я не становлюсь твердым из-за того, что сосу член.

Это ни хрена не возможно.

Я никогда не возбуждаюсь, если заранее не настраиваю себя на нужный лад. Этого просто не может быть.

— Какая, блять, ты настоящая шлюха, — мужчина ставит ботинок на мои джинсы, на мой твердеющий член, и я ворчу с его членом во рту. — Похоже, даже слишком.

— Пошел ты, — бормочу я, но заканчиваю стоном, когда он скользит ботинком вверх и вниз, от трения по позвоночнику пробегают мурашки.

— Ты возбудился, когда тебя использовали. Какой маленький мазохист. Хочешь, помогу? Выглядит так, будто тебе нужна моя помощь.

Вместо этого пусть он лучше пристрелит меня.

Но я делаю кое-что получше.

Пока он возится с моим членом, я сглатываю, сжимая стенками горла его головку. Именно из-за этого минутами ранее он стонал.

И его движения останавливаются.

Он хватает меня за голову обеими руками, пистолет упирается мне в шею, а он еще несколько раз впивается в мой рот, его грубое ворчание заполняет все пространство.

Другого слова не подберешь. Он использует меня.

Влажный звук его члена, смешивающегося с моей слюной и его спермой, оглушает. И я ненавижу его, или очень надеюсь, что ненавижу, потому что мой член уже полностью встал.

Когда меня трахают в рот.

И я возбужден?

Ни за что на свете. Я не возбуждаюсь от чьих-то действий.

Лучше бы это был кошмар.

— Ты так естественно принимаешь мой член, маленький монстр, — его стон вибрирует во мне и оседает в моих яйцах. — Этот горячий, теплый рот умирает от желания наполниться моей спермой.

Я хочу покачать головой, но не могу, и мне становится мучительно тяжело.

Как будто это не шутка. Впервые в жизни я настолько возбужден, что это причиняет боль.

— Я кончу в эту чертову глотку и наполню тебя своей спермой, — он дергается несколько раз, и соленый вкус взрывается в задней части моего горла, а липкая жидкость стекает по обе стороны подбородка.

Когда он выходит и прячет член в штаны, я отворачиваюсь в сторону, чтобы сплюнуть, но он берет меня за подбородок, снова прикасаясь ко мне.

— Проглоти все до последней капли. Упустишь хоть одну, и я перейду к другой твоей дырочке.

Я бросаю на него взгляд, и уголок его губ под маской растягивается в ухмылке.

— Но с другой стороны, тебе это тоже может понравиться, учитывая, что ты такой чертовски твердый под моим ботинком.

Я сглатываю, когда он давит ботинком еще сильнее, и из меня вытекает сперма. В воздухе раздается ворчание, и я понимаю, что оно исходит от меня.

Блять. Я когда-нибудь раньше был таким твердым?

Если он надавит еще сильнее, я могу кончить в штаны.

Что за херня?

Я должен думать, что его ботинок грязный, а не требовать, чтобы он двигал им вверх-вниз.

Он собирает сперму на моем подбородке и прижимает указательный и средний пальцы к моим губам.

— Открой.

Когда я это делаю, он засовывает их внутрь, сгибает их против моего языка, проталкивая до самой задней стенки горла. При этом он все сильнее надавливает на мой член.

Мои яйца такие тяжелые, что еще немного и лопнут, а из моих гребаных боксеров все еще течет. Мой позвоночник подрагивает, когда я раскачиваюсь взад-вперед на коленях.

— Что за мелкий псих. Ты кончаешь только от боли? — он вынимает пальцы из моего рта, одновременно убирая ботинок.

Соответственно, давление тоже исчезает.

Остается только чертово разочарование и эта отвратительная ситуация с синими яйцами, с которой я никогда раньше не сталкивался.

Он наклоняется и сжимает мои щеки между своими длинными худыми пальцами. Мои губы сами собой раздвигаются, и он плюет прямо между ними.

Он плюет мне в рот.

— Маленькие монстры вроде тебя не заслуживают того, чтобы кончать, — он дважды погладил меня по щеке. — Но дырка из тебя полезная, однако.

А потом он отпихивает меня в сторону, как будто я мешок с картошкой, открывает дверь и уходит.