Поцелуй злодея

Глава 12

Кейден

Холодно.

Но почему-то недостаточно холодно.

Однако холодно чересчур, чтобы нормально дышать.

Лед, окружающий мое тело, омертвляет каждый дюйм моей обнаженной кожи.

Острая, беспощадная вода цепляется за меня, кубики льда царапают ноги, как зазубренные камни.

Мое дыхание вырывается порывистыми, контролируемыми вдохами, холод проникает в кости, опускается все глубже с каждой секундой.

Холод сковывает мышцы, и черно-белая ванная комната превращается в размытое пятно.

Мои руки слегка дрожат, но я пытаюсь контролировать их, когда подношу сигарету к губам. Едкий вкус табака наполняет легкие, резко контрастируя с жжением льда.

Я бросил курить давным-давно, когда думал, что теперь у меня есть все, что я когда-либо хотел.

Пока не понял, что нет.

Пока жизнь, которую я построил, не развалилась к чертовой матери.

И даже тогда я держал себя в руках.

Но больше не смог. После сегодняшнего дня.

После того, как меня ударила в живот реальность и сраное напоминание о том, что я позволил себе слишком приблизиться.

Приблизиться слишком лично.

И мне не должно это нравиться.

Вот почему я устроил себе это наказание. Мой отец любил так обучать меня и брата дисциплине – бросал нас в ледяную ванную, а если быть точнее, комнату, пока мы буквально не начинали умирать от переохлаждения. Он приглашал врачей, которые следили, чтобы мы в конце концов не умерли от болевого шока.

Так что это двойное наказание. Дать холоду заморозить во мне всю ту дурь, о которой я думал, и заодно вспомнить старого доброго папочку.

Онемевшие пальцы с трудом удерживают сигарету, но я делаю затяжку, позволяю дыму обжечь горло, а потом медленно выдыхаю. Дым клубится в воздухе, густой и тяжелый, прежде чем рассеяться в холоде.

Я вдыхаю аромат лаванды, закрываю глаза и чувствую каждый укус льда. Мое тело – всего лишь сосуд боли, парящий в ледяной тишине. Я позволяю холоду поглотить меня, позволяю ему обжигать, разрывать пределы моих мыслей, заглушая желание утонуть в чем-либо несущественном.

А он как раз несущественный.

И все же тень, которая появляется за моими веками, имеет глубокие светло-зеленые глаза и растрепанные светлые волосы. На его лице играет легкая усмешка, а на щеках сверкают насмешливые ямочки, которые мне хочется проткнуть.

Чтобы как вампир выпить его гребаную кровь.

Но я также хочу схватить его за тонкую талию и усадить на свой член. Я хочу почувствовать, как он извивается и краснеет, кусать его красные ушки и пощипывать соски.

Я хочу убить его также сильно, как трахнуть.

Вот как сильно мне ненавистно желание обладать этим ублюдком.

Чертов ребенок. Формально – нет, но он все равно младше меня больше чем на одиннадцать лет.

А я никогда даже не смотрел на кого-то не моего возраста.

Никогда.

Как и никогда не смотрел на мужчину с намерением обладать им, но вот мы здесь. Есть в моей новой игрушке что-то такое, что заставляет меня постоянно возбуждаться. Чем чаще я его вижу, тем больше мне хочется делать с ним необъяснимые вещи.

Я хочу сломать его, так как он принадлежит мне.

Заявить на него свои права.

Проглотить целиком.

Мой член дергается. В чертовой ледяной ванне.

Смысл этого наказания был в том, чтобы успокоить его раз и навсегда.

И что происходит сейчас?

Он думает только о нем, а не о лаванде.

Какой вообще тогда смысл в этом запахе?

Мне нужно встать и позвонить брату, чтобы он не явился ко мне домой. Нужно просмотреть, что Джетро прислал мне по поводу возможной утечки данных. Нужно продолжить составлять учебный план.

Но я не двигаюсь.

Этого недостаточно.

Я могу продолжать лежать в этой ванне.

— Это что, один из твоих извращенных фетишей?

На секунду мне показалось, что я слышу его голос. Я настолько одержим им, что у меня уже начались галлюцинации.

Но когда я медленно открываю глаза, он стоит у бортика ванны, одетый в свою привычную одежду, в которой следит за мной – черные джинсы, низко свисающие на бедрах, и толстовку с капюшоном, скрывающую его мускулистую фигуру.

Светлые пряди выглядывают из-под капюшона, а его глаза кажутся темнее под тусклым светом. С высокими скулами, прямым носом, очерченными губами и четкой линией челюсти он похож на настоящего Адониса. Бога, который находится прямо под моим ботинком.

И я не хочу его топтать.

Пока.

Я подношу сигарету ко рту, наблюдая за ним, и мой взгляд задерживается на его губах. Губах, которые мне так хочется снова поцеловать.

Которые мне не следовало пробовать, потому что одного вкуса было достаточно, чтобы обратить меня в их веру.

Мой маленький монстр – одна из тех непонятных малоизвестных религий, которые вращаются вокруг боли.

И доминирования.

И чертовых запретных желаний.

Он прочищает горло, явно чувствуя себя неловко под моим пристальным взглядом, и это заставляет меня улыбнуться.

Мне доставляет удовольствие видеть, как он нервничает.

Я выпускаю облако дыма и жду, пока оно не рассеется в воздухе.

— Твое противозаконное поведение выходит из-под контроля. Опять взлом и проникновение?

— Я ничего не взламывал. Просто ввел твой код и вошел. Тебе следовало его сменить, если не хотел, чтобы у меня был доступ в твою квартиру. Кроме того, это ты сказал, что я могу приходить к тебе, раз уж знаю, где ты живешь.

Он много говорит, когда нервничает. Наверное, потому что не привык к тому, что кто-то лезет в его жизнь. Хотя не думаю, что ему нравится тратить свое время на других, поскольку он слишком пренебрегает окружающими.

Но он тратит свое время на меня.

Как и внимание.

Он здесь, потому не может не тратить на меня свое время.

Когда я продолжаю молча наблюдать за ним, он сужает глаза.

— Ты не замерз? У тебя губы синие.

— Ты смотрел на мои губы? — я позволяю своим губам изогнуться в ухмылке. Не смог удержаться.

Никакой лед не сможет лишить меня рассудка, пока этот мелкий ублюдок просто существует рядом со мной.

— Наблюдал за твоим жалким состоянием, — говорит он со своей естественной снисходительностью, и высокомерие, которое он так хорошо скрывает на публике, теплыми волнами проносится по моей замерзшей коже.

— Смотря на мои губы? Если хотел, чтобы я тебя поцеловал, тебе нужно было всего лишь попросить.

— Избавься от своей гребаной надуманности.

— Следи за языком. И если бы я это надумал, ты бы не стоял сейчас в моей ванной, как потерявшийся щенок, ищущий своего хозяина.

Его губы приподнимаются в оскале, и я жду, когда он набросится на меня, чтобы я мог утянуть его в глубины ванны. Мои пальцы судорожно цепляются за сигарету, и все следы гребаного оцепенения исчезают.

Должно быть, меня выдает мой взгляд, потому что его глаза немного расширяются, и он сжимает губы в линию. На его щеках появляются ямочки, но не такие глубокие, как когда он улыбается.

А он часто делает это в кампусе. Со своими фальшивыми друзьями и знакомыми. Улыбается так, будто чемпион в этом виде спорта.

Но никогда не улыбается рядом со мной.

Интересно, почему?

На самом деле я точно знаю причину, но это не заставляет меня меньше презирать остальных.

— Просто выходи уже. Я буду ждать снаружи. Если потеряешь сознание, я дам тебе умереть.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы написать книгу о жестокой любви?

— Нет, но думаю написать книгу «Как убить своего профессора – инструкция для чайников», хотя, возможно, у тебя уже не будет возможности ее прочитать.

Я смеюсь, и он замолкает, любопытный взгляд озаряет его яркие зеленые глаза, но затем, похоже, он отбрасывает свои мысли и выходит за дверь.

Я наклоняю голову, наблюдая за его походкой. Он уверен в себе, но дело не в этом. А в осанке.

Прямой, идеальной осанке. Я хочу сломать этот гребаный позвоночник, чтобы он больше никогда не смог поднять головы.

Но, возможно, сначала я должен сделать фото этой осанки.

Я тушу сигарету о лед, затем встаю и иду в душ, включив воду на полную мощность. Мои мышцы протестуют, а лавандовый аромат почти не ощущается, теперь его затмевают сандаловое дерево и бергамот. Запах настолько мужской и его, что я впечатываю кулак в стену, стоя под горячим душем.

Боль не помогает изгнать эту неприятную энергию, пульсирующую в мышцах моего живота и подергивающую член.

Потому что он снаружи.

И я не могу перестать думать о том, что он там. В моем доме.

Вокруг меня.

Потому что он тоже не смог сдержаться.

Я закрываю глаза и собираю всю свою силу воли, но это лишь дает мне возможность постоять в душе еще пару минут.

— К черту все это, — с бормотанием я выхожу из душа и вытираюсь.

Надев пару шелковых пижамных штанов, я окидываю взглядом спальню, а затем фокусируюсь на ящике прикроватной тумбочки. Я бы не заметил этого, если бы не был настолько придирчивым к деталям, но на нем остались следы чьих-то пальцев. Не моих, потому что я не трогал этот ящик. С тех пор, как он был здесь в первый раз.

Кто-то рылся в нем.

Пытался поймать меня на чем-то.

Ну, удачи.

Я вхожу в гостиную и замираю. Карсон сидит на барном стуле за кухонным островом, перед ним стоит миска с клубникой.

Он наклоняет голову в мою сторону, обхватывая губами большую ягоду, и красная мякоть распадается под его зубами, когда он кусает ее. Мой взгляд сосредотачивается на его губах, когда сок окрашивает их, а его язык высовывается, чтобы слизать остатки.

И мой член тоже это замечает, возбуждаясь, как будто он и есть та самая клубника.

Во взгляде Карсона мелькает понимание, и он облизывает губы, снимая кепку.

— Перестань смотреть на меня таким взглядом.

— Каким?

— Ты прекрасно знаешь, каким.

— Если не хочешь, чтобы я так на тебя смотрел, может, тебе не стоит меня соблазнять.

— Я просто ел клубнику.

— Это можно интерпретировать как соблазнение, — я подхожу к нему и сажусь на стул рядом с ним.

Он слегка отшатывается. Это едва заметно, но я заставил его нервничать.

Хорошо.

Нельзя, чтобы он чувствовал себя комфортно. Он должен мучиться до конца своей короткой жизни.

— Ты рылся в моем холодильнике, Карсон? Это неподобающее поведение.

— У нас это общее. Неподобающее поведение, я имею в виду.

Мои губы дергаются в улыбке.

— Ты любишь клубнику?

— С чего ты это решил? Я мог взять ее случайно.

— Она стояла в самой глубине холодильника за другими всевозможными фруктами, а это значит, что ты искал именно ее.

Он поджимает губы. Ему действительно не нравится, когда я его читаю.

Мне стоит делать это чаще.

— Почему клубника?

— Потому что. Почему в твоем доме пахнет лавандой?

— Потому что.

Он сужает глаза и берет еще одну ягоду, но не ест ее.

— У тебя нет рубашек?

— Теперь ты смотришь на мою грудь, малыш?

— Это раздражает.

— Змея?

— Твоя нагота, — он наклоняет голову вбок. — Что она значит? Змея?

— Она обязательно должна что-то значить? Разве я не могу сделать татуировку просто потому, что она мне нравится?

— С трудом верю, что ты делаешь хоть что-то без причины.

Теперь он читает меня. Мне нравится эта игра.

В основном потому, что у меня в рукаве больше карт, чем у него.

— Я отвечу на твой вопрос, если ты расскажешь мне значение своей татуировки.

— Откуда ты знаешь, что она у меня есть?

Черт. У него есть татуировка на плече, но я ее еще не видел. И, конечно же, он помнит, что я ее не видел.

Я сохраняю нейтральное выражение лица.

— Не у всех ли детей твоего возраста есть татуировка?

— Я не ребенок. Мне почти двадцать два.

— Почти?

— Да, мой день рождения через четыре месяца.

— Тебе важно, чтобы я воспринимал тебя старше, чем ты есть?

— Что?

— Мне тридцать три.

— И?

— Неужели разница в возрасте в одиннадцать лет кажется менее значительной, чем в двенадцать? Ты пытаешься сократить эту разницу, я прав?

Его губы приоткрываются, а затем он сжимает их в линию.

— Мне все равно.

— Нет. Тебе не понравилось, когда я назвал тебя ребенком.

— Потому что я не ребенок, — он кладет в рот клубнику, и я стараюсь не задерживать внимание на красном оттенке его губ. — И, кстати, я не попался на твою попытку сменить тему. Откуда ты так много обо мне знаешь? Например, что моему брату поставили диагноз? Про мои отношения с отцом? Ты следишь за мной?

— Разве тебе бы это не понравилось? — я перевожу взгляд с его губ на глаза. — Мне не составило большого труда сложить пазл воедино. Твой брат – настоящий любимец внимания, и многие профессора знают о его диагнозе. Быстрый анализ его и твоих социальных сетей дал мне все необходимые кусочки пазла. Если это еще не очевидно, у меня есть талант видеть закономерности.

— Значит, ты следишь за мной, — еще одна клубника. И еще. Он запихивает в рот сразу три ягоды, и я наблюдаю, как его кадык подрагивает, когда он их глотает. — У тебя есть ИГ?

— Прояви уважение к своей специальности и произноси слова полностью. Не опускайся до безмозглых привычек своих сверстников.

— ИГ – это Инстаграм, динозавр. Знаешь, такое приложение, в которое ты можешь загружать фотографии и видео, чтобы люди могли падать в обморок и пускать слюни, глядя на твою фальшивую жизнь?

— Я знаю, что такое Инстаграм, и не пользуюсь социальными сетями.

— Хм. ПЧВ.

— Карсон.

— Что?

— Говори полностью.

— Подозрительно, черт возьми, профессор.

— Язык.

— Это ты хотел услышать слова полностью, — он пожимает плечами и ест клубнику одну за другой, как прожорливый ребенок.

Его ум настолько острый и преступно хитрый, что я часто забываю, что ему всего двадцать два года.

Двадцать один.

— Так скажи мне, маленький монстр, почему ты здесь? Только не говори, что пришел только для того, чтобы украсть мою клубнику, — мой голос становится ниже. — Если только у тебя не было цели обхватить этими губами кое-что другое?

Карсон бросает на меня взгляд, отодвигает миску, в которой осталось всего три ягоды, и встает, протискиваясь между мной и табуретом.

Он хочет возвышаться надо мной. И я позволяю ему это. Потому что мне нравится, как твердеют черты его лица, и я хочу увидеть, что задумал этот маленький преступник.

— Говоря о губах, сколько еще студентов сосали ваш член, профессор?

— А ты как думаешь?

Его рука метнулась к моей шее, прежде чем я успел остановить ее, и сжала мою кожу. Он сжимает плоть с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, но я позволяю ему душить меня.

Кто бы мог подумать, что его психопатическая сторона будет такой очаровательна?

И это заводит.

Потому что мой член увеличивается с каждой секундой.

Но опять же, это происходит всегда, когда он рядом.

И становится серьезной проблемой.

— Ты, похоже, думаешь, что я не смогу тебя убить только потому, что не сделал этого в прошлый раз, — он наклоняется и говорит так близко к моим губам, что я чувствую вкус клубники. — Ты прав, я подавляю эту часть себя, но каждый раз, когда вижу твое гребаное лицо, это чертовски сложно.

— Язык, — процедил я сквозь улыбку.

— Ты… — он сделал резкий вдох. — Зара отсосала тебе? Поэтому ты пел ей дифирамбы?

— Если бы это было так, разве не должен был я тогда и тебе петь дифирамбы?

Его губы приоткрылись, и он сузил глаза, явно размышляя над смыслом моих слов.

— Почему… ты этого не сделал?

— Это так важно?

— Мое вступительное слово было неплохим. И явно лучше, чем у нее.

— Спорно.

— Нет! Ты просто играл в фаворитизм, — его зрачки расширяются, и в глазах появляется маниакальный взгляд, который темнеет быстрее, чем затмение. — Неужели Зара так хорошо сосет член?

— Без понятия, учитывая, что она, похоже, предпочитает женщин. Она явно не ровно дышит к той студентке, которая вечно вешается на тебя и умоляют о внимании, как дешевая шлюха. Возможно, ты заметил бы, как Джонс смотрит на тебя с чистой завистью, если бы не был таким патологически самовлюбленным.

Его хватка немного ослабевает, и этот расчетливый взгляд появляется в его глазах, делая их темно-зелеными.

Зелени дождливого леса.

Мертво-зелеными.

Вероятно, он приходит к такому же выводу, соединяя у себя в голове все кусочки пазла воедино. Джонс настолько очевидна, что любой, кто обладает хотя бы небольшими аналитическими способностями, сможет это понять. Жаль, что она влюблена в глупую девчонку, но умные люди обычно в подобных ситуациях абсолютные идиоты.

— Закончил с приступами ревности, малыш? — спрашиваю я с ухмылкой.

Пальцы Карсона снова сжимаются, да так сильно, что я кашляю, мои дыхательные пути перекрываются, а легкие горят.

— Я же просил тебя не называть меня так. Я не твой малыш!

— Как… тебе… угодно… малыш… — я с трудом произношу каждое слово.

— Ты… — он подкатывает табурет и прижимает мою голову к столешнице, резкая боль отдается в черепе, но я улыбаюсь ему.

На его тяжелое дыхание, вздымающуюся и опускающуюся грудь, когда он наклоняется ко мне с маниакальным выражением в глазах.

Мне это нравится.

Потеря контроля.

Смятение.

Хаотичное, черт возьми, безумие.

Честно говоря, он действительно мог бы меня убить – возможно, даже случайно, – но все это не имеет значения, когда его клубничное дыхание касается моего лица, прижимаясь к губам, как запретный шепот.

— Кто еще сосал твой вялый член, Кейден?

Мой взгляд начинает расплываться по краям, но я протягиваю руку и хватаю его за лицо. Он пытается отстраниться, его рот приоткрывается, но я притягиваю его ближе и впиваюсь в эти губы.

Я не должен.

Поцелуй с ним – это граница, которую я не должен переступать.

Но мне все равно.

Я просовываю язык ему в рот, прежде чем он успевает сомкнуть зубы, а затем слизываю остатки клубники с его языка. Меня никогда не волновала эта ягода, но сейчас, в сочетании с ним, она стала афродизиаком, который выстрелил прямо в мои яйца.

Он дрожит, мой маленький монстр. Теряет контроль над собой, трясется, как чертов лист, когда из него вырывается тихий звук.

И я воспользовался им, чтобы поглотить его.

Прикусить его язык, губы, пожирать его чертовски красивое лицо, пока оно не будет запечатлено внутри меня.

Он на вкус как запретный плод – то, к чему я не должен даже приближаться, не говоря уже о том, чтобы прикасаться. И все же я облизываю его кожу, пожираю и поглощаю его целиком.

— М-м-мбл… — Карсон пытается остановить меня, его пальцы сжимаются, но это длится всего секунду, одну жалкую секунду сопротивления, прежде чем он прикусывает мой язык.

Сильно.

Во рту появляется металлический привкус.

Эта угроза точно любит проливать кровь. Как и я, потому что мой член упирается в тонкую ткань пижамных штанов.

И я кусаю его в ответ. Он хрипло ворчит, его хватка ослабевает, и его вкус взрывается у меня во рту.

Чертовски красивый. Я мог бы проглотить его целиком, как в прямом, так и в переносном смысле.

Он притворяется равнодушным, пока я не прикасаюсь к нему, и тогда он становится послушным в моих руках.

Игрушкой, с которой можно играть, как мне заблагорассудится.

Я обхватываю его худую талию и прижимаю его к себе. Мы стонем в унисон, когда его выпуклость трется о мою, потому что он тоже твердый, мой маленький монстр.

Его член скользит по моему, вызывая у него дрожь.

— Люблю, когда ты твердый для меня, малыш, — шепчу я ему в губы, а затем впиваюсь зубами в нижнюю и прикусываю ее.

Он ворчит, звук вибрирует в моей груди и устремляется к моему члену.

— Заткнись… нахрен.

Я кусаю сильнее, пока кожа не начинает кровоточить, а затем слизываю маленькие капельки крови.

— Язык.

— Блять, — его член становится горячим и тяжелым, он бессознательно трется об меня, хаотично, словно не может контролировать свои бедра.

— Я сказал, — я опускаю руку с его талии и шлепаю его по заднице через джинсы. — Следи за языком.

Это заставляет его дрожать, дыхание становится быстрым и прерывистым. Он действительно любит боль. Она заставляет его терять самообладание и становиться такой восхитительной маленькой шлюшкой.

Он моргает, пытаясь вернуть контроль над своими мыслями.

— Перестань.

— Это? — я снова ударяю его, и он вздрагивает, а его шея краснеет. — Но тебе слишком сильно это нравится.

Его губы дрожат, но он снова сжимает свою руку на моей шее, прижимая мою голову к острову.

— Не трогай меня руками, которыми лапал других студентов.

— Ты мой единственный и неповторимый, малыш.

Не знаю, зачем я это сказал. На самом деле мне должно быть наплевать, что он думает, и я точно не обязан быть верным этому мудаку, но я рад, что сказал это, потому что сейчас происходит нечто завораживающее.

Краснота ползет по его шее, окрашивая его светлую кожу и уши в красный цвет. Самый красный, что я когда-либо видел.

И его хватка на моей шее почти ослабевает. Она все еще сжимает мою плоть, но теперь более неуверенно и слабо, поэтому я снова поднимаю свое лицо, высунув язык и облизывая его уши.

Мочку, раковину, я даже просунул язык внутрь, от чего он начал дрожать. Он такой горячий и твердый, что это сводит меня с ума.

Потому что я не могу насытиться его приглушенными звуками.

Легкими подрагиваниями.

Зелеными глазами, которые становятся яркими и прозрачными, как Карибское море.

Неуверенной рукой, лежащей на моей груди, словно он не хочет прикасаться ко мне, но не может удержаться.

Вы только посмотрите на это. У нас действительно так много общего.

— П-перестань, — заикается он, а затем выдыхает длинный, прерывистый порыв воздуха мне в лицо.

— Скажи это еще раз и более серьезно, малыш, — шепчу я ему прямо в ухо, и он вздрагивает, приглушая звук. — Ты не можешь. И хочешь знать, почему? Потому что тебе отчаянно хочется увидеть, что я сделаю дальше. Ты терся о мой член, становясь еще более твердым и красивым, чтобы я мог трахнуть тебя.

— Ты никогда меня не трахнешь, — он слабо ударяет меня головой, тяжело дыша.

— Хочешь поспорить? — я обхватываю его рукой за горло и переворачиваю нас так быстро, что он растерянно моргает, полусидя на барном стуле, спиной к острову, а я полулежу на нем, мое колено зажато между его ног, прямо напротив его члена.

— Вот. Так намного лучше, — я поглаживаю его чисто выбритую челюсть. — Ты выглядишь потрясающе, прижавшись ко мне.

Широко раскрытые глаза Гарета встречаются с моими, и на его лице появляется резкая вспышка, похожая на панику. Воздух сгущается от напряжения, когда он шепчет:

— Отпусти меня.

— Ты знаешь точный ответ на этот вопрос.

Его дыхание учащается, становится поверхностным, и я чувствую, как пульс быстро бьется в его горле, как будто он на грани чего-то, что не может контролировать. Контроль. Мысль о том, что он должен отдать его мне, – а он действительно должен отдать его мне – подталкивает его к краю.

Я жду, что он попытается ударить меня, как это обычно происходит, когда на него давят, но он не делает этого – он пойман в буре собственных сомнений, обнаженный так, как я еще не видел.

Перемена в его энергии задевает что-то внутри меня, что-то холодное и расчетливое, но в то же время тревожное.

И мой голос смягчается – настолько, насколько это возможно.

— Нет необходимости бороться с неизбежным. Я позабочусь о том, чтобы тебе понравилась каждая секунда.

— Я не хочу этого.

— Ты чертовски твердый. Хватит врать.

— Я…

— Что на этот раз, Карсон? Опять твоя тактика «туда-сюда»?

— Нет, это…

— Это что? Используй свои слова и четко формулируй мысли.

Он зажмуривается, его глаза немного расширяются, а затем он говорит:

— Тогда позволь мне это сделать.

— Сделать что?

— Трахнуть тебя, — его голос слишком низкий, это на него не похоже.

Сейчас он просто хватается за соломинку.

Очевидно, что Гарет не актив, ему нравится получать удовольствие от того, как его пожирают. Тот факт, что он до сих пор не может этого понять – или, точнее, признаться себе в этом – после стольких встреч, немного настораживает, но мне нужно подойти к этому осторожно, чтобы он не испугался.

— Ты вообще этого хочешь? — спрашиваю я, снова поглаживая его челюсть.

Он отвлекается, его ноздри расширяются, а глаза немного опускаются, когда он говорит все тем же спокойным тоном:

— Да.

— Ты действительно этого хочешь или просто так сказал, чтобы не отдавать контроль и не позволять мне трахнуть тебя?

— Меня не будут трахать, — огрызается он.

Ясно. Так вот в чем проблема.

— Хорошо. Можешь трахнуть меня.

Его глаза расширяются, тело расслабляется, но неуверенность все еще сохраняется на его красивом лице.

— Правда?

— Правда. Если у тебя получится перевернуть нас так, чтобы ты оказался сверху, я позволю тебе это сделать.

У большинства людей наступает момент нерешительности, несколько секунд, в течение которых они размышляют над смыслом или выстраивают оптимальную стратегию.

Карсон, однако, не теряет времени даром.

Он выгибается всем телом и хватает меня за руку, чтобы перевернуть нас. К несчастью для него, я уже крепко вцепился в его горло, моя рука лежит на его талии, когда я все глубже вдавливаю свое колено в его член, пока он не застонет.

Но он не сдается. Ни когда его лицо краснеет, ни когда его член начинает пульсировать рядом с моим коленом, слишком наслаждаясь сопротивлением.

— Мы оба получаем удовольствие от насилия, — шепчу я ему на ухо. — Сейчас ты просто играешь с огнем.

— Пошел ты.

Я прикусываю мочку его уха.

— Язык, малыш.

— Ух… — он дергается и даже пытается ударить меня коленом, но мое положение не позволяет ему этого сделать.

Неважно, что он занимается спортом и активно тренируется в стрельбе из лука. Я – обученная машина для убийства, против которой ему не выиграть.

Поэтому я и сделал это предложение – чтобы он проиграл, сдался и понял, что другого пути нет.

— Ты закончил? — я облизываю его нижнюю губу, и она подергивается, из раны снова сочится кровь. — Теперь готов к моему члену?

Электрический шок пронзает меня.

Буквально.

В следующее мгновение я уже цепляюсь за остров, а потом он пинает меня, и я оказываюсь на полу.

Меня пронзает электрический разряд, и я поднимаю голову и вижу, что он держит в руках электрошокер, его грудь тяжело вздымается, толстовка задернута, обнажая талию.

— Мне следовало сделать это еще в ванне, но, с другой стороны, я пока не хочу, чтобы ты умирал, — он тяжело дышит, на его лице появляется небольшая ухмылка, а глубокие ямочки впервые по-настоящему проявляются.

Глубокие. Озорные. Опасные.

— Пришло время поиграть с тобой, Кейд, — затем он хватает меня за руки и начинает тащить по полу.