Поцелуй злодея

Глава 35

Гарет

— Сколько еще вы будете ходить за мной?

Симона и парень останавливаются на месте, когда я поворачиваюсь к ним лицом.

В последние несколько дней я в основном не обращал на них внимания, когда они ходили за мной по пятам во время прогулок, поручений или когда я стрелял из лука.

Но сейчас я раздражен.

Или слишком возбужден.

Или просто кровожаден.

Во всяком случае, мне срочно нужно отвлечься.

Ветер дует вдоль берега озера рядом с домом моих родителей, отбрасывая пряди волос мне в глаза. Надо бы их подстричь.

И, возможно, вырезать свое чертово сердце в процессе.

Парень делает несколько шагов назад, явно подчиняясь Симоне, давая понять, что она здесь главная. Не то чтобы мне удалось многого добиться от него.

Они отвезли Медузу в особняк Язычников, не обнаружив карты памяти с камер видеонаблюдения – скорее всего, Деклан постарался замести следы. Хотя не совсем понятно, зачем он забрал карту памяти с внутренней камеры.

Симона также спросила, не хочу ли я увидеть Моку. Как бы я ни хотел, она с Кейденом, а я поклялся никогда больше не встречаться с этим человеком.

И не встречусь.

Потому что двигаюсь дальше.

Я должен.

На следующей неделе я вернусь на остров в университет. Если между нами будет океан, а он не будет моим профессором, то все будет в порядке.

Я должен быть в порядке.

— Присоединяйся ко мне, Симона, — я указываю на скамейку с видом на озеро и сажусь на жесткое дерево.

Тот факт, что я больше не вздрагиваю, когда сажусь, должен приносить некоторое утешение. Но не приносит. Пустота становится только больше.

Конечно, я могу пойти в какой-нибудь БДСМ-клуб и найти кого-то, кто меня расслабит. Но не думаю, что дело в боли. Дело в человеке, который ее причиняет.

Кроме того, я бы никогда, и я имею в виду никогда, не дал кому-то другому получить власть надо мной.

Кейден был исключением, и он растоптал меня.

Симона замешкалась, прежде чем присоединиться ко мне, и стояла в нескольких метрах от меня, сцепив руки за спиной, как солдат.

— Может, хватит следить за мной? — я вздыхаю.

— Нет. У меня строгий приказ обеспечить и вашу безопасность. Деклан все еще на свободе, и пока мы его не найдем, вы – его мишень.

— Моя семья может позволить нанять мне телохранителей.

— Не таких хороших, как я, мистер Карсон.

— Зови меня Гарет. От обращения «мистер Карсон» у меня посттравматический синдром, когда ты притворялась моим частным детективом.

Выражение ее лица меняется, и в глазах мелькает что-то похожее на чувство вины.

— Я понимаю, что сейчас это уже мало имеет значения, но мне жаль, что я врала вам. И если уж на то пошло, Босс продолжал притворяться только потому, что хотел подольше сохранить иллюзию.

У меня сдавило в груди, и я перевел взгляд на озеро, где парочки катаются на лодках, пока солнце окрашивает воду в огненные оттенки оранжевого и красного.

Я медленно выдыхаю, дыхание вырывается из моих легких, как проклятие.

— Почти уверен, что он просто хотел продлить эту пытку. Чтобы заставить меня заплатить за смерть твоей хозяйки.

— Миссис Девенпорт никогда не была моей хозяйкой, и я уверена, что он отказался от мести вскоре после того, как встретил вас.

Миссис Девенпорт. Кассандра. Женщина, носившая его фамилию.

Я смотрю вперед, пытаясь отвлечься на улыбающиеся парочки. Но все, чего я хочу, – это утопить их в озере. Держать их головы под водой, как я сделал это с Гилбертом. Почувствовать их сопротивление, их булькающие крики, пока те не стихнут.

Какого черта они так улыбаются?

— Вы не обязаны мне верить, — продолжает Симона. — Но он никогда не смотрел на нее так, как смотрит на вас.

— Естественно. Он любил ее, а я был просто игрушкой.

Она качает головой.

— Все наоборот.

Я смеюсь, резко и горько.

— Он обещал тебе премию за то, что ты попытаешься убедить меня в его бреднях?

— Мистер Карсон… Гарет, — она колеблется. — В глубине души вы знаете, что это не бредни. Всех своих предыдущих жертв он убивал сразу, после пыток. Он бы никогда не стал держать вас рядом, не говоря уже о… интимной близости с вами, если бы планировал убить или причинить вам боль. С тех пор как вы уехали, он превратился в развалину, похоронив себя в работе и доведя себя до ранней могилы постоянным курением.

Разве он не бросил курить? Бросил же, после того как я сказал ему, что ненавижу этот запах.

— Ему было больно? — я провел пальцем по браслету, который должен был выбросить, но не смог.

— Очень больно.

— Больнее, чем когда умерла Кассандра?

— Тогда ему не было больно. Он просто разозлился.

— Он должен был чувствовать боль, чтобы разозлиться.

— Не в его случае. Для него это разные эмоции, — она делает паузу. — Он прилетел в Великобританию, чтобы забрать вашу кошку и некоторые свои вещи. Один из моих людей сказал, что он нашел миску с гнилой клубникой и смотрел на нее в течение двадцати минут.

Я сжимаю пальцы вокруг браслета, затем отпускаю.

Да пошел он.

Я не притронулся к клубнике с тех пор, как уехал. Не могу ни плавать, ни смотреть телевизор, ни даже учиться, не видя его повсюду.

Во всем.

Он как проклятие, засевшее в моей крови.

И, не в силах сдержаться, я задаю Симоне еще больше вопросов, прощупываю и докапываюсь до Кейдена Девенпорта, который совершенно не похож на Кейдена Локвуда, но в то же время чем-то схож с ним.

Она рассказывает мне о его родителях, в частности об отце, о мамах, о том, почему их прогнали и что ему пришлось сделать, чтобы защитить их. Она рассказывает о Гранте, мерзком ублюдке, и Кассандре. Об их открытом браке по договоренности, что меня немного удивляет, потому что он вроде как выходит из себя, когда видит меня с кем-то другим.

Я слушаю, как Симона говорит ровным голосом, не стесняясь в выражениях и извиняясь, когда ругается. Она рассказывает мне о «Венкоре» и о том, что ему пришлось сделать, чтобы попасть в него. Не знаю, почему она так уверенно рассказывает мне о каком-то тайном обществе, но, возможно, потому, что чувствует себя виноватой за то, что врала мне, и теперь хочет искупить свою вину.

А может, это уловка Кейдена, но я сомневаюсь, что он захочет, чтобы я об этом знал. Этот человек похож на хранилище. Он держит все разные составляющие своей жизни отдельно.

Его устойчивость к электрошокеру и наркотику, который я ему вколол, стала понятна, когда я узнал о тренировках с ядом и выносливостью к боли, которые он проходил в детстве.

И у меня под кожей покалывает от желания, которое я всегда испытывал, когда другие причиняли боль тому, что принадлежит мне. Я испытываю его по отношению к его отцу и «Венкору».

И к этому Джулиану, из-за которого у Кейдена иногда портится зрение, начинается жар и кашель. Именно поэтому с ним произошел тот «несчастный случай», после которого к нему приехали мамы. Фактически у него произошла серьезная нагрузка на иммунную систему. Очевидно, Кейден проводил эксперименты с лекарствами для своей фармацевтической компании.

А лаванда, запах которой я помню в его квартире в первые несколько недель знакомства, – это запах Кассандры. Не знаю, смеяться мне или плакать от того, что он перестал использовать этот запах в доме сразу после того, как я обнаружил его в той ледяной ванне.

Кажется, я уснул с нахмуренными бровями после того, как Симона сказала мне, что «Венкор» – причина, по которой он не может быть в отношениях с мужчиной. Что они убьют его, если узнают обо мне.

Кто они, блять, такие, чтобы решать, с кем ему быть – с человеком или с пришельцем?

Гребаные мудаки.

Какая-то часть меня хочет закричать. Другая хочет убить их всех, одного за другим, и заполнить пустоту их кровью.

Длинные худые пальцы пробираются сквозь мои волосы, их прикосновение знакомо, намеренно. Его аромат амбры заполняет воздух, проникая в мои легкие, а его тепло просачивается в мои кости, отгоняя вечный холод в груди.

В моих снах он всегда кажется таким теплым. Его прикосновения успокаивают. Его присутствие успокаивает. Как будто я почти чувствую биение его сердца под кончиками пальцев, ровное и живое.

Для человека, отчаянно пытающегося забыть его, я слишком много сплю, словно гоняясь за его осколками в глубинах своего сознания. Чтобы потерять себя в отголосках его прикосновений. Чтобы украсть мимолетные моменты, когда я кладу голову ему на колени и смотрю телевизор, в те дни, когда все казалось проще.

— Он похудел.

Его голос, хриплый и глубокий, пробивается сквозь дымку сна. Пальцы кажутся более твердыми, более реальными. Осторожные, нерешительные.

Сердце замирает.

Но я не двигаюсь. Я лежу неподвижно, ровно дыша, держась за хрупкие плоды своего сна.

— Его дома хотя бы нормально кормят?

Его голос звучит в моем ухе и устремляется к моему изголодавшемуся сердцу.

Его пальцы обжигают мою кожу головы, но не больно, а так, чтобы зажечь каждый нерв в моем теле. В хорошем смысле. В таком, о котором я фантазирую каждую ночь, когда закрываю глаза.

— Иначе ты пойдешь ругаться с его родителями? — голос Симоны приводит меня в сознание.

И тут я понимаю.

Это не сон.

Ее никогда в них не было.

Только он.

Значит, он здесь. Прямо здесь. Сидит рядом со мной, моя голова покоится на его бедре. Мои пальцы непроизвольно дергаются, и он ловит их, поднимая мою руку, чтобы осмотреть пластырь, заклеивающий их.

Я должен открыть глаза и сказать ему, чтобы он ушел. Чтобы перестал вторгаться в мое пространство, в мой разум, во все мое.

Но тут он подносит мою руку к своим холодным губам, прижимаясь поцелуем к каждому пальцу. По всему телу пробегает дрожь, и я понимаю, что если открою глаза, то вернусь к плохим привычкам.

А именно к нему.

— Тебе лучше быть осторожнее, — говорит Симона, ее тон резок. — Уверена, что его отец, дедушка и брат захотят убить тебя на месте.

— И что на это сказал им Гарет?

Он продолжает целовать мои пальцы, грубость его голоса согревает меня вместе с жаром, исходящим от его тела.

— Он сказал им не делать этого, — сухо отвечает Симона. — Сказал, что сделает это сам.

— Я знал, что он любит меня.

— Скорее, любит тебя убивать, — бормочет Симона, и мне хочется похвалить ее за сообразительность.

— Для него это одно и то же, — бормочет он, его губы в последний раз касаются кончиков моих пальцев, прежде чем он опускает мою руку мне на грудь.

От отсутствия его прикосновений моя кожа мерзнет.

— Он причиняет себе боль или подает какие-либо признаки этого? — спрашивает он, его голос становится более темным и тихим.

— Насколько я заметила, – нет, — отвечает Симона.

Его рука, все еще зарытая в моих волосах, слегка дрожит. Настолько слабо, что я бы не понял этого, если бы он не прикасался ко мне.

— Будь внимательнее, Симона. С ним ничего не должно случиться, ясно?

— Беспокойся лучше о себе. Ты выглядишь как ходячий мертвец.

Я хочу открыть глаза и увидеть его. Последнее, что я помню о нем, – это печаль в его глазах и решимость умереть, когда он предлагал мне свою жизнь.

И я ненавижу этот образ.

Это не он.

Не мой Кейден.

Не то чтобы он был моим. Или что-то такое.

Мое тело замирает, как будто само время задерживает дыхание, когда его губы касаются моего лба.

Мягкое, затяжное прикосновение – это тихое вторжение, нежное и почти благоговейное. Его дрожащее дыхание и нежные осторожные прикосновения говорят громче, чем когда-либо могли бы сказать слова.

Его дыхание теплое на моей коже, оно проносится надо мной негромким шепотом, словно медленный выдох реальности, которую он не смог сохранить.

Боль возвращается в мою грудь, и груз того, что он заставил меня потерять, повисает между нами, как запретный плод.

— Прости меня, мой маленький монстр, — глубокий гул его извинений скользит по моей коже, едва касаясь воздуха и прижимаясь к моей груди.

А потом он уходит.

Забрав с собой мое сердце.

Сегодня я возвращаюсь на остров.

В надоедливое место под названием университет.

Я вроде как потерял к нему интерес. Я вообще ко многим вещам потерял интерес.

Думаю, я недооценил, насколько разрушительной может быть пустота.

Как она может углубляться, расширяться и требовать возмездия.

А еще я не переставал думать о том, как Кейден положил мою голову себе на колени и поцеловал в лоб.

Это было пять дней назад.

Я гадал, сколько раз он приходил ко мне, когда я спал. Корил себя за то, что не открыл глаза и не поговорил с ним.

Я должен был высказать ему все, что думаю. Спросить, не вызываю ли я у него тошноту, когда он прикасается ко мне, зная, что он должен был убить меня.

Проклясть его.

Задушить его.

Просто… посмотреть на него.

Потому что я начинаю ненавидеть свою жизнь без него.

И почему-то я не помню, каким был до его появления. Или не хочу вспоминать.

Мама поправляет воротник моей куртки, и ее руки слегка дрожат.

— Ты должен остаться с нами еще на немного, — настаивает она, ее голос мягкий, но решительный. — Ты еще не до конца выздоровел.

— Я в порядке, мам.

Мои раны сейчас заклеены пластырем, и хотя швы еще не сняли, они скоро разойдутся. И тогда у меня останутся шрамы в форме гребаного Кейдена.

— Моя точка зрения остается прежней, — мама обнимает меня, и мне приходится нагнуться, чтобы она могла обхватить меня за шею. — Я люблю тебя, дорогой. Ты ведь это знаешь, правда?

— Знаю, — я глажу ее по спине. — Я тоже люблю тебя, мам.

Она отходит назад, вытирая глаза, и папа инстинктивно притягивает ее к себе, его сильное, молчаливое присутствие заземляет ее. У нее такая красота, которая останавливает людей на месте, – редкий, неземной вид, который я унаследовал в его мужской форме.

— Береги себя, Глин, милая, — мама обнимает Глин. — Я буду скучать по вам, мальчики, — бормочет она, обнимая Килла, который, что неудивительно, отказался уезжать, пока не уеду я.

Навязчивый.

Не знаю, что за разговор у него был с папой, но он как-то странно на меня смотрит. Как будто я совершенно другой человек, которого ему не терпится изучить.

Вчера вечером он зашел ко мне в комнату, когда я просматривал старые фотографии Кейдена, которые сделал, когда он не обращал на меня внимания. Что? Это получилось само собой. Я как бы… чувствовал себя слишком опустошенным. Мне просто нужно было подзарядиться на десять минут.

В итоге это заняло целый час.

Пока Килл не прервал меня.

Мама и Глин были на кухне, так что без двух своих самых любимых людей на земле он, вероятно, решил меня позлить.

Килл сел рядом со мной на кровать, прижался плечом к моему, уставившись в большое окно с видом на сад.

— Ты действительно похож на меня больше, чем на папу?

— Папа рассказал?

— Да. Но дедушка намекнул на это несколько лет назад. Он сказал что-то вроде: «Помни, что у тебя всегда есть брат. Вы похожи больше, чем думаете». Я подумал, что он пытается создать какое-то дурацкое братское дерьмо. Но никогда не думал, что это потому, что он знает тебя лучше, чем кто-либо другой.

— Он помог мне скрыть совершенное убийство.

Он наклоняет голову в мою сторону, его глаза загораются.

— И каково это было?

Я пожимаю плечами.

— Эйфория, но только на несколько минут. Потом снова была… пустота.

— И поэтому… поэтому ты больше не убивал? Потому что пустота вернулась слишком быстро? — в его голосе звучит странная глубина, почти нетерпение. Это та общая черта между мной и Киллианом. Если бы он не был таким человеком, который любит афишировать свою нейродивергенцию, мне было бы легче с ним разговаривать.

Дело не в угрозах, которые он регулярно высказывал. Это был его способ привлечь мое внимание, поскольку я обычно его игнорировал. Дело в том, что, несмотря на наше сходство, я более закрытый человек, чем он, и мне не нравится, когда другие лезут в мои дела. А еще я ненавижу то, что он может причинить боль папе.

Мне это не нравится.

Но теперь слова просто льются наружу.

— Это потому, что я знал, что не смогу остановиться, если начну, а такой красивый человек, как я, не создан для тюрьмы.

Он разражается смехом. Это выглядит так необычно. Он кажется таким счастливым. Восторженным. Его плечи дрожат, и он даже вытирает уголки глаз.

Честно говоря, я никогда не видел Килла таким счастливым, даже когда мы были детьми.

— Что? — я надулся. — Я действительно прекрасен.

— Я так и знал.

— Что знал?

— Что ты считаешь себя красивее меня.

— Потому что это правда. Может, ты и маменькин сынок, но ее внешность досталась мне.

— А мне досталась папина, — он шевелит бровями.

Я провожу рукой по его лицу и отталкиваю.

— Отвали, придурок.

— Ого. Ты всегда был таким мелочным?

— Чертовски точно. Я – король мелочности, так что заткнись, Килл.

— Я все пропустил. Какая жалость, — он снова хихикает, а затем ерошит мои волосы, как я делал это с ним, когда мы были детьми. — Но я чувствую то же самое.

— По поводу?

— Не убивать, потому что я бы не смог остановиться, — он усмехается. — К счастью, я нашел Глин. Она усмиряет моих демонов и заполняет пустоту.

— Ха. Не стоит хвастаться. Я тоже нашел кое-кого… — я прикусил нижнюю губу, потому что нет.

Не нашел.

У Килла есть Глин, а у меня нет никого, кто мог бы успокоить яростную пустоту, грызущую меня изнутри.

Я рад, что Килл не давит. Вместо этого он продолжал говорить. За все время я не слышал, чтобы он говорил так много, и это меня отвлекло. Пусть и ненадолго.

Возвращаясь в настоящее, пообещав папе и дедушке, что я буду поддерживать с ними связь, мы с Киллом отправляемся к машине. Глин идет впереди, болтая по телефону с мамой. Она не отходит от меня с тех пор, как я вернулся, то ли от беспокойства, то ли потому, что Килл не спускает с нее глаз.

Я оглядываюсь по сторонам, хмурясь. Симоны нигде не видно.

Она всегда стоит у двери.

Айзека, ее молчаливой тени, тоже нет.

Странно. Я уже привык к тому, что они ходят за мной хвостом, и мне это не так уж не нравится. Симона, по крайней мере, извинилась за свое вранье и отвечает на все вопросы, которые я ей задаю.

За последние несколько дней я больше узнал о стороне «Девенпорт» Кейдена. О его двойной жизни – балансировании между работой в лондонском офисе, поездками в Штаты и преподаванием.

Потому что он не хотел, чтобы у меня возникли подозрения.

Симона говорит, что это в основном потому, что он хотел быть ближе ко мне, но она необъективна.

— Значит, ты спустишь ему все с рук? — голос Килла прорывается сквозь мои мысли, когда он останавливается возле машины.

Я перевожу взгляд на него.

Помимо вчерашнего разговора, он задает всевозможные глупые вопросы. Например, когда я собираюсь наказать этого засранца за то, что он издевался надо мной? Когда мы начнем?

Он сказал, что поможет, поскольку у него сейчас есть время и он может подумать над этим.

Да, непостоянство в нашей семье процветает.

— На тебя не похоже пускать все на самотек, — продолжает он. — Просто к слову.

— Что ты знаешь о том, что похоже на меня, а что нет?

— Признаюсь, не так уж и много, — говорит он, непринужденно прислонившись к машине. — Но я учусь. Я должен был догадаться, когда ты дал мне совет подражать другим. У тебя всегда была отвратительно фальшивая улыбка. У меня были подозрения, но ты смог обманывать меня годами. Я впечатлен.

— Впечатлять тебя не входит в мой список дел, — мои глаза снова обшаривают окрестности.

Где, черт возьми, Симона и Айзек?

Неужели их миссия закончилась сегодня, раз я уезжаю? Хотя в этом нет никакого смысла.

На чужой территории мне угрожает больше опасностей, верно?

— А должно, — возражает Килл. — Как и убедиться, что Кейдену не удастся так легко отделаться.

— Серьезно, почему тебя это волнует?

— Он – «та самая девушка», — он ставит воздушные кавычки. — О которой ты напевал, верно? Только он не девушка.

Моя челюсть сжимается.

— А что, если да? Выкинешь какую-нибудь ужасную шутку про геев?

— Нет, я за эксперименты. Хотя мне немного обидно, что ты пассив.

— А кто, блять, сказал, что я пассив?

— Так ты пассив? — он драматично вздыхает. — Прощай, мое эго. У папы и дедушки случился бы инсульт.

— Киллиан, клянусь, блять, я убью тебя…

— Я к тому, что… — он хватает меня за плечо. — Если он тебе нужен, то оставь его себе. А если что-то стоит у тебя на пути, то уничтожь это.

Он идет впереди меня к машине, а я смотрю на него в течение двух минут. Мой телефон вибрирует, и я достаю его.

Симона: С Декланом разобрались. Вы в безопасности, Гарет.

И что это значит? Что они перестанут здесь появляться?

Все они?

Я нажимаю «Вызов» и подношу телефон к уху, а затем говорю, как только она берет трубку.

— Ты могла хотя бы попрощаться.

— Прошу прощения. Я спешила.

Мои пальцы дрожат. Ее голос звучит как-то странно.

Я впиваюсь зубами в губы.

— Что случилось, Симона?

— Ничего.

— Не ври мне, — я резко выдыхаю. — Что-то не так. Говори. Сейчас же.

— Дело в том, что… Ладно, к черту. Когда мы схватили Деклана и пытали его, ему удалось попросить одного из своих людей отправить видеозапись одному из старших членов организации. И хотя Кейден убил Деклана, он не смог остановить распространение видеозаписи.

— Какой видеозаписи?

— С вашей камеры. На ней запечатлено, как вы двое… целуетесь. Помимо всего прочего.

Мои пальцы сжались вокруг телефона.

— Он… Они…

— С ним все в порядке. Нам удалось перевести его в укрытие, но мы не уверены, как долго сможем быть в бегах. Я рассматриваю варианты, чтобы пока вывезти его с территории США, — она делает паузу. — К счастью, вашего лица не было видно, так что вы в безопасности, Гарет. Кейден запретил мне рассказывать вам что-либо. Он хочет, чтобы вы вернулись в университет и жили нормальной жизнью.

Моя грудь расширяется от болезненных вдохов.

К черту то, что он хочет.

К черту его.

Пока Симона продолжает говорить, ее слова расплываются. Все, что я слышу, – это правду, которая смотрит мне в лицо.

У меня больше никогда не будет нормальной жизни.

Не после того, как Кейден Девенпорт разорвал в клочья мои иллюзии о нормальном.