Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

Глава 21

Иной стоит в нерешительности, кажется, еще минуту. А тогда быстро отстраняется. Отходит на несколько шагов и смотрит в окно.

Судя по всему, другие уже ушли, не обнаружив нас. Кажется, в этот раз я слишком близко подошла к черте, за которой смерть.

Если бы тот иной повернул голову и все-таки заметил меня — случиться могло что угодно.

Ответа за моим вопросом так и не следует. Мужчина, с которым мы выпрыгиваем из окна, и он приземляется на ноги со мной на руках — вообще очень молчаливый.

Нелюдимый. Как вам такая шутка?

Мне не нравится, что я не могу передвигаться также быстро и уверенно, как и он, из-за этого ему постоянно приходится меня опекать и возиться со мной. Фактически нести на руках, потому что я намного медленнее и вообще — ходячая мишень.

Мы идем в другую сторону, не туда, куда ушла толпа незнакомых иных.

И я тоже молчу, потому что мне неловко что-то спрашивать и не получать никакого ответа. Мне неведомо, что происходит в его голове, пытаться понять пришельца, все равно что слепому пробовать представить фиолетовый цвет.

Но это не самый напряженный мысленный вопрос в моей ситуации, потому что пусть я его и не понимаю — он все-таки спасает меня. Пока что. Оберегает.

И пока что я запрещаю себе думать о том, что будет, когда я ему надоем.

Даже не это интересует меня больше всего, а вот что: что же все-таки под этим шлемом?

Я могу предполагать, что у него круглая голова, но это может быть ошибочным, вдруг с самого начала их скафандры делались по подобию человеческих. Пришельцы могли наблюдать за нами столетиями, тысячелетиями перед нападением, они знали, что, если пришьют к своим костюмам руки, ноги и круглую голову — человеческий мозг будет воспринимать их, как что-то похожее на людей.

И это создавало бы некие трудности в боях. Очеловеченный противник, такой, к которому проявляется больше жалости и сострадания.

Да и если бы эти бои вообще были. Говорят, правительства пали за пару дней, а остальную роботу должно было сделать время.

Думаю, пришельцам даже не пришлось прикладывать много сил, чтобы навести тумана войны, люди, все до одного, были дезориентированы, потому что сначала власти не признавались, что это такое в небе, что эти штуковины не человеческого происхождения.

А потом уже было поздно. По новостям даже не успели ни разу сказать, что на нас набросились гости из далекого космоса.

Почему они выбрали Землю? Вряд ли у кого-то есть на это ответ, кроме самих пришельцев, а верите или нет, ни один из них так и не дал интервью. Я не знаю, откуда именно они прилетели, но было бы отлично, если бы первой им попалась какая-то другая планета, заселенная кем-то, и нас бы оставили в покое.

Другой вариант еще краше — к ним все-таки долетел один из тех сотен сигналов, которые люди постоянно посылали в космос, чтобы выйти с кем-то на контакт.

Знаете, мы же даже отправляли во вселенную сообщения, где говорится про компоненты человеческого ДНК, наш геном, о человечестве в целом, и на сладкое — информация о солнечной системе, чтобы нас уж наверняка нашли.

Все, что нужно, для порабощения.

В любом случае, для меня не должно иметь значения, какая у него голова: как у рыбы зубатки или у Роберта Паттинсона, когда он играл в «Сумерках».

Не должно, но волнует.

Потому что, если он похож на человека — это все меняет, а если нет — тоже меняет, но в другую сторону. Мне не слишком хочется путешествовать с пучеглазой рыбой, у которой неправильный прикус. Как бы отчаянно она меня ни защищала.

И, знаете, даже если у него правда такие классные мускулы, но голова личинки-переростка — достоинства ни за что не перекроют такого чудовищного недостатка. Я листья с ним жевать не собираюсь, если он их ест, конечно. И если он вообще похож на личинку.

Ближе к утру мы с ним выходим из города и направляемся вперед по трассе. Когда солнце постепенно встает, я с волнением смотрю на своего спасителя, потому что знаю, что сейчас он должен спать. Днем они слабее.

Он сворачивает в лес, по которому мы идем еще минут десять, и ближе к полудню разводим костер. Иной ловит для меня нескольких зверьков. И я с завистью смотрю на его охоту. Если бы только у меня был лук и колчан со стрелами…

Хоть он и не говорит, но, кажется, я улавливаю ход его мыслей. Днем большинство пришельцев спят, может даже у них ухудшается зрение, поэтому есть хорошая вероятность, что дым от нашего костра не заметят.

Когда мы садимся на какое-то поваленное дерево, и я принимаюсь есть, а он — смотреть на это, я не выдерживаю этой тишины и вообще всей неловкости.

Может ему так и нормально, но мне — совершенно нет.

— Ты не любишь говорить? И не любишь отвечать на вопросы? — спрашиваю у него, может, если перестанет таращиться на то, как я ем, то и сам проголодается.

Я еще ни разу не видела, как они употребляют пищу. Может, для этого им надо снять шлем.

Но не похоже, чтобы он был зверски голодным после пленения. Всю дичь он поймал, чтобы наелась я.

— Нет, Айна, — вдруг его ответ доносится из-под шлема и от внезапной бархатности его тембра по моему телу разносятся мурашки, хоть я и стараюсь не выдать этого. Застываю с куском мяса в руках, впившись в него зубами.

Проглатываю и спрашиваю:

— Это ответ на оба вопроса?

— На вопрос о моем имени. У меня нет его, и никогда не было.