Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

Глава 54

Этим же вечером я иду по улицам, которые знала когда-то до боли. Здесь я выживала и училась быть новой версией себя. Это были тропинки старого мира, моего мира.

И всё же я больше не чувствую под ногами той самой земли. Как будто мои шаги теперь неотрывны от чего-то большего. Ближе к тем, кого раньше называли врагами.

Местные жмутся к стенам, когда я прохожу. Кто-то просто молчит, кто-то делает вид, что меня не видит. Но есть и те, кто шепчет. Иногда я различаю слова:

— Это та самая… с чужаками.

— Она как они теперь. Не человек.

— Сначала вирус эмоций… потом что?

Я не отвечаю и стараюсь не вслушиваться. Я стараюсь быть тише, чем они, этому научили меня Тэрин и Каэль. Даже Димитрий, пусть теперь воспоминания о нем так болезненны.

Каэль ушёл к комендантской башне налаживать коммуникации. Он теперь не просто солдат, он — связующее звено между двумя расами. Строгий, прямой, иногда пугающе бесстрастный… но я знаю, что в нём бушуют эмоции, и у него горячее сердце.

А Тэрин…

Он держится отстранённо, но я чувствую его взгляд, когда прохожу мимо. Тепло, которое он не показывает, молчаливое «я здесь».

Даже если он больше не прикасается. Даже если всё, что было между нами, превратилось в жаркое, обжигающее молчание.

Никто не знает, что той ночью он сорвал с себя шлем и поцеловал меня, быстро, жадно, будто это был его последний шанс, а потом просто ушёл, оставив меня, прижавшуюся к стене, с дыханием, всё ещё пахнущим его жаром. Он ничего не сказал, но я запомнила каждую секунду.

В городе неспокойно, у северной стены начинает собираться толпа. Там, где должны были установить баррикады из обломков дронов, теперь стоят люди. С дубинками, с трубами, кто-то даже с ржавыми ружьями.

— Это предательство! — орёт мужчина в латаном плаще. — Мы позволяем им ходить среди нас, дышать с нашими детьми одним воздухом! А завтра они возьмут наши дома! Наши души! Это вирус! Проклятый вирус чувств!

Я выхожу из тени.

Толпа чуть отступает, кто-то зашептал: «Она слышит…»

— Я не вирус, — говорю я. — И вы тоже нет. Вы боитесь, потому что вас учили бояться, потому что чужое — это всегда страшно и, конечно, я все понимаю, потому что иные разрушили человечество, но вы забыли, кто спас вас той ночью.

— Ложь! — выкрикивает кто-то. — Это они всё подстроили! Ты их подопытная крыса!

Меня обдаёт волна ярости. На долю секунды я чувствую, как внутри что-то обостряется — не эмоция, а её плотная, вязкая суть, и я отпускаю её на волю, не желая удерживать все в себе.

В эту же секунду меня и саму накрывает мягкая, как свет, волна.

Я чувствую, как эмпатический всплеск разносится по площади, люди замирают. Кто-то хватается за грудь, кто-то — за лицо. Они чувствуют то же, что чувствую я.

Мою вечную боль из-за потери родителей, грусть по прежнему миру и моей юности, а еще — испепеляющее чувство одиночества, но самое главное — нежность, в память о тех, кого я потеряла.

И ту самую любовь, что не знает границ — ни биологических, ни языковых.

Люди резко выдыхают, переглядываются и опускают оружие.

Мика выходит вперёд, пошатываясь словно от переизбытка чувств. Обнимает меня перед всеми.

Я чувствую, как её тело дрожит.

— Ты изменилась, — шепчет она. — Но осталась собой.

И в этот момент я понимаю: мы начинаем побеждать. Не боями. А сердцем.

Но на заднем плане, на краю площади, стоит Тэрин, он не двигается, но смотрит на меня, как будто впервые допускает мысль, что может быть частью этого мира.

Следующий раз я просыпаюсь, когда Мика сидит у стены, завернувшись в старую накидку. Греет в ладонях остывающий чай. Ловит на себе уходящий свет дня, пробивающийся сквозь узкое окно.

— Айна, — говорит она, когда замечает, что я проснулась. — Сегодня мне снилось, что я летаю.

Я улыбаюсь.

— Это, наверное, к свободе.

— Нет, — она качает головой. — Я чувствовала в том сне... тебя. И кого-то ещё, и боль, и страх. И… счастье. Всё сразу. Как будто жила не только своей душой.

Мои пальцы стискиваются в ткани покрывала, это начинает распространяться.

Наш вирус.

— Я не больна, если ты об этом, — говорит Мика, будто читая мои мысли. — Просто… я больше не могу смотреть на людей так, как раньше. В каждом вижу тень, иногда даже боль, о которой они не говорят вслух. Я знаю, что это ты, что это началось с тебя. Но, Айна… мне не страшно. Это красиво.

По городу идут слухи.

Некоторые говорят, что «заражённые» становятся мягче. Что их трудно довести до ярости, потому что они совсем не злые чудовища.

Другие же требуют немедленно изолировать всех, кто хоть раз контактировал со мной, с Тэрином, с Каэлем.

На главной площади собираются старейшины. Говорят, мол, «эмоции пришельцев — это ловушка». Что через них они хотят контролировать людей.

Что мне нельзя доверять, я слышу всё это, но в этот раз не вмешиваюсь сразу.

На следующее утро я стою на холодной плите городской площади, чувствуя, как пыль оседает на кожу, как взгляды сотни, тысячи, режут не хуже лезвий.

Справа от меня — Каэль, стальной, сосредоточенный, как всегда. Слева — молчаливый Тэрин, который ставит под сомнение все, что тут происходит.

Я делаю шаг вперёд. И весь воздух в груди оборачивается пеплом.

— Я не солдат, — говорю я. — И не героиня, я все еще человек, как и вы, знаете, что это значит? Что мы с иными очень похожи, потому что кроме человечности я еще и наполовину иная. Теперь скажите, отличаюсь ли я от вас внешне? Нет.

Дальше я говорю о страхе — том, что грызёт изнутри, что прячется за яростью и глухим недоверием. О той боли, что сжирает нас одинаково, какой бы кровью мы ни были рождены.

О любви — не романтической, не идеальной, а той, что просыпается, когда ты больше не хочешь стрелять. Когда ты просто хочешь… существовать рядом с объектом своей любви рука об руку.

Я говорю о том, каково это — бояться стать никем, потерять себя, и каково — снова обрести.

Сначала я вижу застывшие лица и слышу неловкое молчание.

Но потом где-то в толпе — один хлопок, как удар сердца, потом второй. Третий.

И вскоре площадь дрожит от медленного, сдержанного, будто боящегося собственной силы одобрения. Я ловлю взгляд Мики, она кивает мне из середины скопления людей. И это даёт мне смелость.

Но из самых глубин толпы кто-то выкрикивает, почти шипит, и голос его хриплый, пропитанный страхом:

— Они у нас всё отнимут!

Я не отвожу взгляда. Я не отступаю.

— Нет, — отвечаю, срываясь. — Мы не хотим стоять над вами или заменить вас. Мы просто хотим идти рядом, строить с вами, чувствовать с вами. Бороться за вас. Потому что мы уже не можем быть порознь, не после всего, что потеряли и обрели теперь!

Площадь замирает. А потом я не слышу осуждения.

Только тяжелую тишину, как дыхание перед бурей. Кажется, будто на стене из враждебности, которая отделяла нас от людей, пошла трещина.