Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

Глава 40

Иной опускается рядом, пока я стою на коленях в том углу, где оставила Димитрия. Иной ранен, но молчит о боли. К тому же я знаю, что регенерация у него намного быстрее, чем у человека.

Но это ничего не меняет, мне не нужно знать медицину, чтобы видеть — ему тяжело. Его броня всё ещё дымится, и ткань на предплечье почти выжжена.

— Мы должны идти, — произносит он. — Здесь слишком открыто.

— Куда? — спрашиваю я. — Мы и так на задворках мира. В самой заднице.

— Есть заброшенные коридоры. Бывшие технические туннели. Глубже. Я покажу.

И мы идём.

Следующие сутки похожи на долгий, вязкий, безмолвный ритуал выживания.

Под землёй всё пахнет мёртвым временем: гнилым железом, затхлой водой, ржавым воздухом. Мы почти не говорим.

Я собираю хлам, разбираю сломанные полки, вытаскиваю провода из стен. Сначала — просто чтобы согреться. Потом — чтобы устроить хоть какое-то подобие логова.

Пришелец помогает. Несмотря на рану. Я вижу, что ему уже намного лучше.

Но когда он двигается, я замечаю, что кое-где у него из-под костюма выступает фиолетовый отблеск — биолюминесценция? Или… кровь?

— Тебе больно, — говорю однажды, когда он садится тяжело, сдавленно выдыхая.

— Это царапины. Я просто… до этого никогда не ощущал боли.

К этой фразе он ничего не добавляет, но между строк читается «Не ощущал боли до встречи с тобой».

Ночь приходит медленно, как боль, которую давно не пыталась унять.

Огонь едва трепещет в углу вентиляционного пролома. Его свет выцарапывает на стенах оранжевые пятна, прыгающие, словно тени воспоминаний. Пахнет металлом, пылью и чем-то ещё живым. Может, крысами или просто плесенью.

Я сижу, завернувшись в старую куртку, колени прижаты к груди, волосы спутались, на пальцах сажа.

Мы с иным не говорили уже несколько часов. Он лечил рану сам, почти беззвучно. Только изредка срывался короткий вдох, как всплеск сквозь воду. Каким-то неведомым образом мне комфортно с ним в тишине. Кажется, мы понимаем друг друга с полувзмаха руки.

Я не знаю, почему именно сейчас выдыхаю:

— Почему ни у кого из вас нет имен? Как вы друг друга различаете?

Он поднимает на меня взгляд. Медленно.

Его маска вся исцарапана, будто побывала в сотне бурь, мне даже кажется, что я вижу под шлемом его глаза, взгляд которых тоже кажется побитым.

Но за всей этой бронёй странное… спокойствие. Как будто он не боится моей близости. Как будто он — единственное, что не осуждает меня, потому что я до сих пор не понимаю кто я такая и где мое место. Рожденная человеком и ставшая… а кем я вообще стала?

Можно ли назвать людьми всех, кто выжил? Чем они вообще отличаются от крыс, что жмутся по углам, в желании спастись? Я не осуждаю. Просто… я такая же, как они.

Хочу жить, даже если вот так…

— У нас нет имён, потому что они не нужны нам так, как людям, — произносит иной глухо. — Только звуки, частоты и функции.

Я сглатываю.

— Тогда… можно я дам тебе имя? — говорю почти шёпотом.

Он молчит так долго, что я думаю — он не ответит.

А потом:

— Зачем?

— Чтобы знать… — выдыхаю, — знать, с кем я сижу в этой конуре.

Чтобы помнить, мысленно добавляю. Чтобы не чувствовать себя рядом с тобой в одиночестве, хотя это совершенно неосуществимо, потому что я ощущаю его присутствие всегда каждой клеточкой тела.

Тишина снова. И тогда он делает нечто, от чего внутри всё замирает.

Он нажимает слева от шлема кнопку, перебирает пальцами и снимает маску.

Движение осторожное. Почти интимное. Как будто не просто показывает лицо, а доверяет самое сокровенное.

Я замираю.

Он не похож на Каэля. Совсем.

Резкие, выточенные черты — как будто его лицо не родилось, а было вырезано из живого камня рукой кого-то, кто знал толк в красоте.

Высокие скулы, чёткая линия челюсти, губы — резкие, выразительные, будто созданные для слов, которые разрушают.

Под кожей — лёгкое, почти неразличимое свечение. Не яркое, не пугающее. А как дыхание света. Как пульс звезды.

Его кожа кажется холодной на вид, но мне почему-то хочется прикоснуться. Провести пальцем вдоль скулы. Узнать, что под этой поверхностью — металл или тепло?

И глаза…

Глаза огромные, тёмные, переливчатые, как масло, разлитое по воде. В них нет зрачков, но есть глубина — такая, в которой можно утонуть. Слиться.

Глаза, в которых я впервые за долгое время вижу не угрозу и не жалость, а интерес.

Шрам пересекает правую бровь, неровный, словно оставленный в бою. Он должен быть уродливым. Но нет. В нем жесткость и мужественность.

Шрам придаёт его лицу что-то хищное. Опасное. И странным образом притягательное.

Он смотрит на меня спокойно. Без слов.

Но внутри меня будто что-то взрывается — лёгкая пульсация. Будто я вспоминаю, каково это — чувствовать, как кожа реагирует на чьё-то присутствие. Такое у меня было только с Каэлем и больше ни с кем до этого мгновения.

Мне становится слишком тесно в собственном теле. Слишком горячо под курткой. Слишком остро я ощущаю свою уязвимость.

Но и силу — тоже.

Он не улыбается. Но его молчание говорит больше, чем любые слова.

Он знает, что я смотрю. И не отводит взгляда.

— Назови, если хочешь, — говорит он тихо. — Я приму.

Мой голос едва слышен, когда я шепчу:

— Тэрин.

Он поднимается со своего места и делает шаг ближе ко мне. И мое сердце безумно бьется об ребра.