Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

Глава 53

Теперь у нас есть стены.

Старое здание у восточной границы, некогда учебный корпус, теперь просто комната с облупленными стенами и бетонным полом, но с крышей над головой.

Комендант Эдвардс, сдержанно, почти нехотя, выдал нам это место после битвы с дронами.

Сказал, что это наше временное жилье. Конечно, в пределах границы самого внешнего круга, там, где живут бедняки и до этого жила я.

Мы остались — я, Каэль и Тэрин, в полумраке, среди заплесневевших стен и запаха старой краски, что не выветрился даже за годы запустения. Но мне всё равно. Кажется, теперь мне совсем не нужен уют, я просто хочу продолжать справляться со всем этим, чтобы выжить.

И этого достаточно.

Каэль лежит на старом матрасе, прикрытом моей курткой. Его рана затянулась — быстро, быстрее, чем я ожидала. Но он всё равно бледен, молчит, будто где-то глубоко внутри себя ещё не выбрался с поля боя.

Тэрин сидит у окна, спиной к нам, лицом к свету звезд. Как будто хочет быть здесь и нигде одновременно. И я между ними. Как всегда.

Я не могу сказать, что это дом, но в первый раз за долгое время, нам не приходится прятаться.

Мы почти не говорим. Вечера проходят в тишине, но в этой тишине я чувствую — напряжение между нами не уходит, а только становится сильнее, словно кто-то вот-вот должен сорваться и тогда все полетит коту под хвост.

Я всё ещё ощущаю Каэля. Даже когда он не прикасается, а просто дышит во сне. Его эмоции прорываются сквозь связующую нас нить, как импульсы: вспышки ревности, боли, желания удержать.

И Тэрин... он тоже рядом.

Он почти не говорит. Не смотрит долго, но я всё равно чувствую, как дрожит воздух между нами, когда я прохожу мимо, как будто каждое моё движение для него словно душевное землетрясение, но он делает вид, что не замечает.

— Ты избегаешь меня, — говорю, не поднимая глаз, слова падают в тишину, как пепел.

Тэрин не отвечает сразу. Сидит у стены, облокотившись на локоть, голова опущена, глаз не вижу, потому что на нем шлем. На Каэле тоже, поскольку сюда в любой момент могут зайти люди, а они не желают показывать им свои лица.

— Я не должен чувствовать все это, — говорит тихо и глухо, будто поясняет больше себе, чем мне.

Я поворачиваюсь к нему, делаю шаг, потом второй.

— Но ты чувствуешь.

Он поднимает взгляд и впервые за долгое время на его лице нет ледяной маски, только растерянность и сдержанное желание.

— Айна, — произносит он медленно, мое имя звучит как признание. — С тобой всё... слишком близко. А я не знаю, как это удержать, не разрушив.

Я сажусь рядом, наши колени касаются. Его тело остаётся неподвижным, но дыхание сбивается.

— Я не прошу ничего, — шепчу. — Только не исчезай изнутри, потому что я чувствую, как ты уходишь.

— Я не ухожу, — говорит он, и голос у него чуть охрипший, — я просто сдерживаю себя.

Я замираю, его пальцы, чуть прохладные, живые, медленно переплетаются с моими и мне даже кажется, что через кожу я чувствую быстрое биение его сердца, словно он ужасно взволнован.

— Я не Каэль, — говорит он. — И никогда им не буду.

Я криво улыбаюсь и киваю.

— Нам не нужно сравнивать.

Мои слова едва затихают в воздухе, когда Тэрин вдруг резко поднимается. Движение беззвучное, но молниеносное.

Одним жестом он стягивает шлем, и я впервые за всё это время вижу его глаза без преград. Они пылают, но не гневом или болью, а чем-то другим — слишком живым, чтобы быть безопасным.

Он делает шаг ко мне. Второй. Я отступаю, пока спиной не упираюсь в холодную стену. Сердце колотится — быстро, неровно, но я не двигаюсь.

А потом он целует меня. Не мягко и не деликатно, а страстно. Горячо. Резко.

Словно тишина, копившаяся между нами, взорвалась, потому что он больше не смог сдерживать себя, как делал все это время.

Словно весь его холод был ложью, а сдержанность — щитом от самого себя.

Я не успеваю ничего осознать, даже не сразу закрываю глаза.

Это прикосновение как вспышка в темноте, как спазм под рёбрами. Он дышит слишком близко, и я чувствую, как дрожит его тело, но всё длится всего лишь несколько секунд.

И потом — он резко и без слов отступает.

Разворачивается. Поднимает с земли шлем, будто в нём спрятана последняя защита.

Я всё ещё прислонена к стене, губы горят и воздуха не хватает, пульс сбит, мысли рассыпаны.

— Прости, — говорит он тихо, не оборачиваясь. — Но я не могу быть просто рядом.

И уходит, растворяясь в коридоре.

А я остаюсь в полумраке с жаром на губах и с дрожащей мыслью, которую боюсь назвать вслух:

Что он не только коснулся моего тела он взял с собой частицу меня.

Я думаю — может, это и есть цена? За то, чтобы выжить, я отдала частичку своего «я» двум другим существам, даже природы которых я не до конца понимаю.

Наступает вечер, и я просыпаюсь, теперь мой ритм жизни превращается в это — я живу, как иная. Сплю днем, а бодрствуют, когда на небо поднимаются звезды.

Я едва успеваю умыться, как слышу шаги. Сначала один, потом другой — слишком чёткие, решительные. Не звук дронов, и не походка иного — слишком медленные.

Это люди.

Мы с Каэлет и Тэрином выходим на улицу.

Перед домом группа патрульных. Семь человек, в чёрных жилетах, с эмблемами сектора на рукавах. Впереди Лерн, бывший капитан дозора.

— Айна, — говорит он резко, — с тобой… с вами нужно поговорить.

Каэль шагает ближе, становится чуть передо мной. Его взгляд тяжёлый. Тэрин — справа. Движется, как тень, почти незаметно.

— В чем дело?

— Ты с ними, — один из бойцов делает шаг вперёд, — ты не человек больше.

Я уже открываю рот, чтобы ответить, но голос сзади перекрывает всех:

— Замолчите!

Я оборачиваюсь.

Из-за угла бежит Мика. Сестра Димитрия. Растрепанная, запыхавшаяся, но в её глазах — пылающая решимость.

— Она спасла нас! — кричит она. — Без неё мы бы все были мертвы! И если вы хотите судить, судите и меня, она спасла меня, вместе с иным! Я тоже думаю, что они могут быть, как мы!

Тишина. Один из патрульных опускает взгляд, другой стискивает пальцы на ремне.

Мика подходит ко мне и берёт за руку.

— Спасибо, — шепчет она. — За всё.

И я впервые за долгое время… чувствую настоящее тепло.

От того, кто всё ещё считает меня своей, даже несмотря на то, что я не уберегла ее единственного родного человека — Димитрия.

— Значит, будем играть в мир, — говорит Лерн и добавляет перед тем, как развернутся и уйти, — Пока что.