Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

Глава 47

Тэрин вырывает трекер из дрожащих рук Димитрия, сжимает его в кулаке и давит, как насекомое.

— Мы должны уходить, — бросает он Каэлю. — Сейчас же.

— Нет, — Димитрий хватается за меня. — Я… Я отвлеку их, я знаю, где ложный проход. Я могу заманить их туда.

— Ты хочешь искупить свою паршивую вину? — спрашивает Каэль, схватив Димитрия за ворот одежд и приподнимая над полом. — Так искупай.

Димитрий не спорит, как-то сдавленно кивает, смотрит на меня глазами, в которых бьётся отчаяние, страх, что-то невыразимо болезненное.

Мне кажется, что я слышу, как его сердце колотится в горле, как дрожат у него руки. Пыль оседает на его растрёпанных волосах, а взгляд метается между мной и серой, мёртвой землёй под ногами.

— Прости, Айна, — повторяет он и резко выдыхает, будто это слово — последнее, что у него осталось, — я пойду и переманю их на себя.

Я делаю шаг вперёд, сжимая пальцы так, что ногти впиваются в кожу ладоней. Слёзы уже бегут по щекам, горячими дорожками, размывают реальность, и я упрямо моргаю, не желая смотреть на него сквозь туман.

— Не уходи, — шепчу, лолос срывается, а внутри скручивается узлом всё, что напоминает о нас прежних. — Не бросай меня снова. Мы вместе прошли через столько всего… Мы… мы были близки, когда-то, помнишь? Там, в поселении, ты защищал меня, когда все говорили, что я чужая, скрытная. Ты приносил воду, когда я не могла подняться из-за лихорадки. Ты…

Я запинаюсь на полуслове. Он не двигается, только смотрит — тёмными, загнанными глазами, в которых не угадать ответ.

И я вспоминаю наши вечерние разговоры, когда я отдавала ему дичь, а он приносил мне всякие полезные штуки, которые должны были стоить намного больше, чем две тощие белки.

Все это кажется таким далёким, словно из другого мира. А, может, так и есть.

— Айна... — он произносит моё имя глухо, почти страдальчески. — Я не тот, кем был тогда. Мне страшно, я… я не иной, а всего лишь трус.

Я качаю головой, слёзы продолжают обжигать мне скулы. Сердце словно пытается выскочить наружу, и я не понимаю, кого я сейчас теряю: друга из прошлого или часть самой себя.

— Тогда... тогда просто будь со мной, — выдыхаю я. — Даже если не уверен, просто не уходи, не предавай ни себя, ни меня, мы можем остановиться.

Он кидает быстрый взгляд в сторону Каэля, в сторону Тэрина — их фигуры чуть позади, чёткие, словно статуи на фоне тёмных стен. Димитрий дрожит. Его плечи ссутуливаются, как будто он вот-вот рухнет, и всё же я вижу решимость, появляющуюся в его глазах.

— Прости, — повторяет он в третий раз, надорвано. — Лучше я уйду, чем стану причиной вашей гибели. Всё, что я умел, — это держаться за тебя. А теперь… я должен исчезнуть.

Я тянусь к нему, едва дотрагиваюсь до его пальцев, чтобы остановить, удержать хоть на мгновение. Но он уже отстраняется, жёстко, будто отсекая надежду на возвращение. Он не злится, а истощён. Он выдохся. И я понимаю, что мои слёзы — не то, что изменит его решение.

— Не делай этого, — хриплю я в последний раз. — Я всё равно не смогу забыть, кем мы были…

Димитрий закрывает глаза, сжимает губы, и я вижу — в его зрачках тоже есть влага, которой он не позволит пролиться. Он застывает на миг, потом обходит меня стороной, оставляя за собой лишь шумное, хриплое дыхание.

Он уходит в туннель. Спина напряжена, шаги тяжёлые, но уверенные. И когда он исчезает за поворотом, я опускаюсь на колени, чувствуя, как остатки воздуха вырываются из груди вместе с невысказанными молитвами, проклятиями, сожалениями.

Я поднимаю взгляд на Каэля, на Тэрина. Они смотрят на меня по-разному, но оба — в молчании, которое тяжелеет вокруг, как свинцовый купол.

Я знаю, что часть своей прошлой жизни. Но теряя это, я вдруг понимаю — моя человечность не умерла. Она пульсирует в каждой слезе, в каждой вспышке чувств, в каждом шепоте имени Димитрия, который несмотря ни на что бы мне другом.

И предал меня.

И все-таки я всё ещё могу чувствовать до боли, до истерзанного дыхания.

И в этом, как ни странно, кроется спасение для меня. Моя человечность жива, даже если всё остальное рушится — я остаюсь человеком, которым, может, гордились бы мои покойные родители. Как же я на это надеюсь…

Мы остаёмся в этом обвалившемся коридоре на несколько тягучих мгновений, которые кажется, распластались на целую вечность.

Я стою на коленях, тяжело дышу, и слышу, как откликаются только собственные рыдания, гулко отдаваясь в туннеле.

Где-то за поворотом уходит Димитрий — тот, кого я называла другом, кто спасал меня и кого я пыталась спасти. Этот уход кажется надрывным, как будто из меня вырывают очередную ниточку памяти о человеческом прошлом.

Сквозь пелену слёз я поднимаю взгляд: Каэль и Тэрин остаются поодаль, не говоря ни слова. Они не умеют утешать плачущих женщин, да и я бы не приняла жалость к себе, даже когда была еще обычным человеком, я ненавидела жалость.

В каждом их движении и взгляде — слишком много сдержанной силы, но если в Каэле по отношению ко мне чувствуется явная тревога, даже попытка сострадания, то Тэрин замирает, словно отстранённый от всего.

Я не могу определить, что он чувствует, но ощущаю холод, исходящий от него, как от осколка льда.

Но я все равно чувствую его взгляд из-под шлема. Он неизменно обращен на меня, и это выдает чувства Тэрина больше, чем ему бы, наверное, хотелось…

Он все еще чувствует эмоции. И я все еще его волную.