Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

Глава 7

Этой ночью происходит кое-что необычное, потому что мне удается заснуть на пять полноценных часов. И даже ничего не снится.

Когда открываю глаза — вечный тупой боль в голове отходит на второй план. Несмотря на то, что спала я больше, чем полагается — чувства тревоги нет.

И это странно, плохо, потому что вечное чувство беспокойства помогает мне выживать. Я привыкла доверять своим ощущениям, новый мир без опасностей невозможен, но сегодня… ничего. Моя внутренняя чуйка не работает.

Я скорее даже чувствую, чем знаю, что на улице уже потихоньку начинает светлеть. В первые годы рассвет приносил облегчение, ведь это значило, что иные пока не так опасны, но теперь жизнь превратилась в движение по инерции.

Поднявшись на скрипучем матрасе, я потираю лицо руками, подхожу к зеркалу, чтобы умыться, но только тогда вспоминаю, что в тазике грязная вода. С частичками мозгов Оззи, вышибленными Димитрием.

Сегодня обойдусь без этого, а воду из тазика надо скорее вылить.

Хватаю полотенце и вытираю лицо, хотя обычно пользуюсь им только в свой день рождения и на Новый год. Этой зимой мы праздновали седьмой год от образования поселения, хотя мир пал еще за год до этого.

По старому исчислению сейчас был бы, кажется, 2038 год. Хотя, какая теперь разница?

— Да катись! — бормочу своему отражению в зеркале и вытираю полотенцем еще и подмышки, а тогда бросаю его в кровавую воду.

Собираюсь подняться наружу, но останавливаюсь возле стола, уставившись на блестящий предмет, лежащий на краешке.

Заколка. Бабочка.

Я уже давно из этого выросла. Димитрий прогадал, когда подарил мне ее. Я не сорока, чтобы любить блестящее.

Зажмуриваюсь и, вздохнув, все-таки засовываю заколку в карман шорт, к сушеному таракану.

Высовываю нос из-под крышки люда и впервые за долгое время ощущаю свежесть утра. В последние месяцы, даже когда солнце только-только восходило, было неимоверно душно, а сегодня хорошо. Может, поэтому я спала так крепко, и теперь моя чуйка молчит?

До полудня мне надо добыть немного еды для Тусклой и ее детей, не помешало бы и себе чего-нибудь раздобыть.

Я знаю, что в нашей части города ничего нет, а если бы и было — я бы не стала воровать у тех, кто и без того от голода пухнет.

Как и вчера, я нахожу подкоп под внутренней стеной, ведущей в богатую и закрытую часть поселения. Они отделены от нас, и, если иные прорвутся, мы станем живым щитом, а у них будет время, чтобы придумать план: отбиваться или бежать.

Подкоп находится южнее от высоких ворот, охраняемых патрульными, как новый пятак. Они не понимают, если случится прорыв, охрана первой пойдет в расход.

Не я вырыла яму под ограждением, но я ею пользуюсь и прячу от чужих глаз.

Сегодня охрана усиленная, поэтому мне приходится пробираться осторожно, но быстро. Тело Оззи точно уже нашли, значит, комендант Эдвардс сам усилил оборону.

Он знает, что толстяка погубили свои.

К пекарне прокрадываюсь с заднего двора — забора нет, охраны — тоже. Прислушиваясь к каждому звуку, я тихо открываю дверь запасного выхода.

Слышу тихие всхлипы. Стараясь не шуметь, иду к кухне, прижимаясь спиной к стене. В остальном в пекарне так тихо, что в ушах появляется напряженный звон.

Вижу женщину, сидящую на низеньком стуле у печи. Она всхлипывает, утирает глаза платочком. На ее лице глубокие морщины, в волосах седина. На руках — пигментные пятна.

— Сыно-о-ок, — рыдает, сжав в пальцах рамку с фотографией.

Мне приходится выгнуть шею, чтобы увидеть изображение толстяка Оззи. На фото он еще маленький. Может, восемь или девять лет. Держит в руке хоккейную клюшку и широко улыбается. Посредине нет зуба.

Я быстро отворачиваюсь, до боли стискивая пальцами стол.

Вижу в корзинке свежую буханку и знаю, что должна ее забрать. Хлеб прокормит детей и Тусклую какое-то время, продлит их жизнь.

Когда ухожу из пекарни, оставляю на столе цветок бегонии, росший под ограждением внутренней части города. Для матери, потерявшей сына.

Добираюсь до «Солшка» без приключений. Отодвигаю кусок брезента, знаю, что меня уже ждут. Маленькая Элоиза точно ждет.

— Айна, — шепчет из темноты мать семейства блеклым голосом, — ты здесь…

Без лишних слов я выкладываю на стол хлеб.

— Сегодня не много. Может, вечером смогу поохотиться.

Тусклая кивает с широко раскрытыми глазами и смотрит куда-то за мою спину. Элоиза с братиком жмутся к маминой юбке, как всегда. Но что-то не так. Я понимаю слишком поздно.

Люди коменданта хватают меня, выворачивают обе руки, с болью в шее я поднимаю голову, чтобы увидеть самого Эдвардса, выходящего из темноты в противоположном конце подвала.

Его серые безжизненные глаза направлены прямо на меня. Змеиные глаза. Одежда Эдвардса выглядит идеально выглаженной, словно где-то, черты бы его драли, у него есть утюг.

Проходя мимо Тусклой, он хлопает ее ладонью по плечу:

— Хорошо поработала, Данира, теперь ты с детьми под моей защитой.

Я смотрю на женщину, которой я помогала. Бледная, в глазах треснутые капилляры, будто она не спала уже дня два.

Тусклая сдала меня.

А я могу думать лишь о том, что ее и впрямь зовут Данира.

Комендант берет у одного из своих Калашникова и бьет меня тупой частью по голове.

Я отключаюсь, но последнее, что вижу — змеиные глаза Гидеона Эдвардса.