Замерзшее мгновение

10

Краска отслаивалась большими кусками, и деревянный подоконник напоминал на ощупь холодную намокшую губку для мытья посуды. Должно быть, вода годами лилась на внутреннюю сторону окна. По утрам тонкий слой изморози скрывал вид на поленницы и навозные кучи на краю поляны. Окна следовало утеплять или менять.

Сейя вздохнула. Если человек вырос в квартире, как она, то ничего не смыслит в содержании дома. Позади нее, в деннике, который успел соорудить Мартин до своего исчезновения, фыркал Лукас. Денник был из грубого, необработанного дерева, с зеленой дверью. На самом деле это вовсе не конюшня, а старый сарай — здесь у старика Грена, прежнего владельца дома, находилась столярная мастерская. Возле одной из стен так и стоял верстак, и на нем были навалены мешки с овсом и ведра. Батареи обогревали площадь примерно в два метра вокруг себя.

После такой холодной ночи, как сегодня, Сейю мучила совесть, когда скрипучая дверь отворилась и стала видна неуверенно мигающая лампочка и Лукас, щипавший сено в жутко дорогой оливково-зеленой попоне, которую она купила еще в начале ноября. В конюшне было так же холодно, как на улице.

Она оборудовала его жилище соломенной подстилкой, толстой, словно пружинный матрас, и положила перед стойлом ковер, хотя Мартин и говорил, что это глупо. Сейчас, с приближением Рождества, она даже поставила на маленькое трухлявое окошко подсвечник, который зажигают во время адвента. Она пыталась убедить себя, что все по крайней мере выглядит уютно, а скоро уже весна.

Сейя обхватила шею Лукаса и спрятала лицо в его встрепанной гриве. На самом деле она и в лошадях не разбиралась. Никогда не была одной из тех девочек, которые все свое время проводят в конюшне. Подобно многим другим детям она начала заниматься в школе верховой езды, но с тех пор как ее маме пришлось уйти с работы преподавателя родного языка, их семейная экономика постоянно находилась в затруднительном положении. Ей никогда не говорили, что ходить в школу верховой езды дорого. Скорее можно было понять между строк и по настроению, когда следовало оплачивать счета, что от всего не являющегося жизненно необходимым нужно отказаться. Она перестала заниматься верховой ездой — посещала вместо этого муниципальную школу фортепиано и пела в хоре. Курс художественного слова в досуговом центре тоже был бесплатным.

Насколько помнила, она не особо страдала от вынужденного отказа от лошадей. Большие животные пугали ее, когда она была ребенком, как и острые локти старших девочек с конюшни. Она испытала облегчение, обнаружив, что не нужно самой принимать решение о прощании с конным миром.

Но Лукас все равно стал ее конем. Хотя она и заплатила за него недорого — ему было уже довольно много лет, — он тем не менее стоил ей всех сбережений и большей части государственной стипендии каждый месяц, не говоря уже о времени и привязанности к дому, но она ни разу ни о чем не пожалела.

В тот день, когда старик Грен повел их с Мартином по окрестностям, на вершину холма Стенаредсбакен — он называл это место поляной, — она увидела лошадь на картине их будущего. Конь стоял там, где кончалась поляна и начинался лес, а маленькие сосенки карабкались вверх по мшистой горе за домом, щипал траву и пил из старого корыта. Она огородила Лукасу под пастбище именно этот участок. Даже корыто стояло там, среди поросли, а поверхность воды покрылась тонким ледком, на который насыпались сосновые иглы. Так что эта часть картинки воплотилась в жизнь.

Когда она прижималась щекой к теплой шее Лукаса, ей обычно удавалось отогнать от себя мысли о Мартине, но сегодня это было сложно. В голове она, словно на экране, заново прокручивала сцену, принесшую ей столько радости всего лишь несколько месяцев назад, когда они сидели на кухне в своей маленькой загроможденной однокомнатной квартирке у Мариаплан и заметили небольшое объявление в газете «Гётеборге постен»: «Старый дом. Продается дешево в случае быстрой сделки». Они позвонили и получили разрешение приехать немедленно, сели на автобус, поскольку у них не было машины, и добрались до конечной остановки только в сумерках. Потом им пришлось дойти до поляны, взобравшись вверх по холмам и пройдя через лес.

Машина из службы такси для пожилых людей ждала у проселочной дороги. Из нее выбрался старик на дрожащих, непослушных ногах. Старик Грен. Он рассказал, что за полгода до этого у него случился инсульт, и ему, наверное, придется жить в пансионате в Улофсторпе. Он решился продать дом.

Чтобы добраться до дома, им нужно было пройти через болотистое место — в тот вечер от мха поднимался пар. Старик бесконечно медленно и осторожно шел по мосткам. В самом доме не было ни туалета, ни душа. Уличный туалет пристроили к сараю, а за домом у старика была кухня, и туда же он протянул душевой шланг с горячей водой. За горячую воду здесь требовалось платить какие-то гроши.

Много раз она задавала себе вопрос, что же на самом деле случилось. Когда все пошло не так? Доходили ли до нее сигналы, что Мартин вовсе не чувствовал себя здесь как дома? И только ее одну поражало, как по телу разливается покой, когда она взбиралась на холм, когда сворачивала с дороги на Стенаред в лес, где стоял запах чернозема, сосновой хвои и опавших листьев. Очевидно, признаки должны были быть.

Он все чаще предпочитал ночевать в городской квартире. Ему нужно было работать допоздна, встретиться с приятелем, или он просто хотел принять горячую ванну вместо того, чтобы мыться в уличном душе при естественном освещении. Все чаще она оставалась в доме одна, вместе с Лукасом и кошкой, доставшейся ей в придачу к покупкам в одной из экологических усадеб в Станнуме. Каждый раз, уезжая из дома, Мартин брал с собой что-то из своих вещей. Однажды утром он уехал в город, чтобы не вернуться.

Он объяснил по телефону: тишина действовала ему на нервы. Стены давили. Покой, который она любила, был для него шагом навстречу смерти. «Я умираю от скуки», — сказал он. «А я? — хотела спросить она. — Я часть этой скуки?»

Однажды он сказал, что никогда не понимал, как можно всю жизнь прожить с одним человеком. Сидеть на одном месте, работать над одним и тем же.

— Я не понимал этого, пока не встретил тебя, — сгладил он неловкость, заметив ее удивленное лицо, но сомнение уже поселилось в душе Сейи. Вероятно, она каким-то образом поняла, что случится именно так. Мартин был натурой беспокойной, постоянно хотел двигаться дальше, путешествовать, встречаться с новыми людьми, пробовать что-то иное. В этом было главное различие между ними. Поездки по стране, пожалуй, нравились Сейе, но основным условием являлась спокойная обстановка. Рамки, внутри которых мечтам просторно. Верховые прогулки по лесу ранним утром, осенние купания в ледяной воде маленьких лесных озер становились целыми событиями. Этого ей было достаточно.

С тех пор как Мартин исчез, она часто плакала. В некоторой степени это зависело от настроения. Чанте всего ей удавалось держать себя в руках, чтобы совсем не потерять рассудок. По крайней мере на этой стадии печали, когда самые острые грани уже слегка стерлись. Теперь она приходила только ночами и в ситуациях, особенно напоминавших о том, чего уже не вернешь.

Через несколько месяцев после того, как Сейя выбросила все его вещи, в кладовке в конюшне она нашла выцветшие от солнца, сношенные «конверсы». Сейя искала электрические пробки: она еще не привыкла к тому, что нельзя пылесосить, если у тебя одновременно с этим работает кофеварка и включен компьютер, — и вдруг обнаружила эти ботинки. И хотя в темноте едва можно было разглядеть вытянутую перед собой руку, она точно знала, что на обеих подошвах дырки, а лейбл на подъеме стерся так, что стал почти не виден. Воспоминания о дне с мокрым снегом, справедливо поделенном между магазинами «Гёфаб» и «Кледчелларен», нахлынули на нее. Вода просочилась через эти дырки, и ноги Мартина потеряли чувствительность от холода, о чем он беспрерывно твердил.

— Я простужусь, я точно знаю. У меня нет времени болеть — разве уже не достаточно покупок? Черт, зачем нам еще подушки, у нас ведь уже есть у каждого своя. Сколько ты еще хочешь впихнуть в этот маленький домик? У меня нет денег на все это.

— Мне неинтересно, Мартин, — сказала она, — на что у тебя есть деньги. Я заплачу. Когда речь идет о нашем общем доме, всегда плачу я. Это вопрос приоритета. Ты выбираешь поездки в Гётеборг несколько раз в неделю, чтобы попить пива. Я сейчас выбираю другое. Fine[2]. Но, черт возьми, перестань по крайней мере ныть. Единственное, что от тебя требуется, — идти рядом со мной и притворяться веселым и заинтересованным. Только сегодня, о’кей?

Разве она так сказала, так чувствовала? Кажется, это характерно для гневных супружеских ссор: отсутствие конструктивной ясности. Снова и снова они отклонялись от предмета, теряли четкость в борьбе, которая в итоге свелась к тому, чтобы превзойти другого, набрать очки в словесных боях без правил. Воспоминания накатывали на нее в те моменты, когда она не могла дистанцироваться от них.

В шоке от внезапного одиночества, она сконцентрировала свою боль на том возмутительном факте, что разрыв был таким неожиданным. Ведь они только что купили дом, начали все заново, и все у них так хорошо! Может, следовало ассоциировать перемены с детьми или женитьбой. То, что он фактическим изменил ей, одновременно разрушив начатое вместе строительство, вначале просто невозможно было понять. А слова, будто время лечит, казались просто насмешкой.

Однако она не могла не согласиться с тем, что постепенно научилась оглядываться назад. Боль осталась, но поблекла. В моменты просветления она могла более трезво взглянуть на разрушившиеся отношения. Вспомнить о таких днях, как в магазине «Гёфаб», и прибавить их к другим подобным; и поздние ночи в шумных пабах с пьяными незнакомцами, и море сортов пива, и она сама, стоящая в дверях в ожидании, уже в куртке, пока Мартин храбро боролся с искушением: только одну кружку, еще одну.

В случае же с Мартином дело было не в алкоголе, а скорее в страхе потери: именно шумные кабаки с пьяными незнакомцами и изобилием пива вместо серых будней и отдающейся эхом в пустоте пугающей жизни вдвоем.

Сейя посмотрела на градусник. Немного потеплело, и она решила выпустить Лукаса на пастбище. Надела на него уздечку и вывела на траву. Перед конюшней лежали рулоны сетки, которой она собиралась огородить проход между конюшней и пастбищем, чтобы Лукас мог свободно передвигаться вне зависимости от погоды. Проект, который, как и многие другие, был приостановлен, когда исчез Мартин.

— Я ведь тебе не нужен, — произнес он.

«Нет, — хотела она сказать. — Черт, как ты мне нужен». Но промолчала. Вместо этого неделю рыдала.

Она рыдала по утрам, когда шла к почтовому ящику, чтобы взять газету. Оке Мелькерссон беспомощно смотрел на нее, склонив голову, и даже решился предложить ей пользоваться их ванной, если нужно, — это просила передать Кристина. И конечно же, сказать им, если ей требуется помощь. «Такая девушка, как ты, не должна жить столь плохо, одна в лесу». Кажется, он действительно был обеспокоен. «И конечно же, не в старом доме старика Грена. Разве там ночами не холодно?» Когда Кристина велела Оке спросить Сейю, не хочет ли она снять комнату в их оборудованном по-современному одноэтажном доме, Сейе пришлось поблагодарить, но отказаться. Она должна справиться. Время залечит раны. И у нее ведь есть Лукас.

С тех пор как Оке взял ее с собой на место убийства, ей нужно было держаться от него подальше. Это имело отношение к ее собственным противоречивым ощущениям. Появилось неприятное чувство, несмотря на то оживление, с которым она начала описывать сцену совершения преступления: едва вернувшись домой с допроса, она сразу же села за компьютер. Полузакрытые глаза мертвого продолжали преследовать ее. В кошмарах ей казалось, что это она сама лежит там на гравии. Но что-то мешало. Она еще не пережила это полностью.

Какая-то часть ее стремилась на место, где это произошло, ей необходимо было вернуться туда. Почувствовать. Сфотографировать. Она ощущала болезненное влечение к перекрестку, на котором одна из дорог вела к мастерской Томаса Эделля. Томаса Эделля.

Сейя пыталась ввести того комиссара в заблуждение — и была уверена, что он этого не забудет. Она чувствовала себя виновной в чем-то намного более серьезном, чем пустячная ложь. Она не могла ни объяснить, ни оправдать именно мотив этой лжи. Что-то заставило ее остаться, получить допуск к месту преступления и разрешение взглянуть на убитого вблизи, запечатлеть. Дело здесь было не только в ее журналистских амбициях. Речь шла о случившемся давным-давно, в совершенно другой действительности.

«Мы свяжемся с вами снова, чтобы дополнить ваши сведения», — сказал он, полицейский с кривоватым передним зубом. С сильными руками.

Она хотела посвятить весь день работе. Статья об энтузиастах в жизни организаций застопорилась. Застопорилась, хотя тему выбрала она сама, естественно, намереваясь потом продать ее какому-нибудь местному листку. Усилия, которые она в начале своего образования затратила на то, чтобы наладить связи с потенциальными работодателями, частично оправдались. Иногда, не особенно часто, случалось, что ей поручали сделать репортаж об открытии того или иного спортивного зала, потому что конкуренция была очень жесткой, даже когда речь шла о небольшом дополнительном заработке. А у нее еще даже не было законченного образования.

Сейя рано поняла, что в профессии, для которой постоянный найм является утопией, нужны острые локти. Иногда она задавала себе вопрос, правильный ли выбор сделала, не лучше ли было бы иметь гарантированное место на скучноватой работе, чем всю жизнь сражаться за право заниматься тем, что тебе по душе. И когда она редактировала заметку о разбитом окне в магазине ламп или результатах анкетирования по работе службы помощи на дому, было сложно сохранить убеждение, что ей это нравится. Что желание писать, жившее в ней с детства — письма, дневники, истории, — могло угаснуть и в конце концов полностью исчезнуть в постоянных вынужденных компромиссах.

Однако размышления о будущей профессиональной жизни были лишь предположением — она еще ничего не знала. Она вступила на этот путь, но, чтобы определить последствия своего выбора, следовало сперва пройти по нему.

Кошка потерлась о ее ногу. Сейя очнулась от мыслей, бросила последнюю охапку грязной соломы в тачку и покатила ее за угол конюшни, к навозной куче. Она решила оставить лошадь на пастбище, пока на улице светло: дождь прогнал сильный мороз. Воздух был мягким и приятным.

Она зашла в дом, переоделась в джинсы и рубашку, которая не пахла конюшней, и спрятала волосы под платок. И снова остановилась, охваченная неотступными мыслями — воспоминаниями о мертвом, не дававшими ей заниматься ничем другим. Они тянули к себе, требовали внимания, обманывали, поскольку восхищение заставляло ее ослабить защиту. Так что страх застиг ее врасплох, в одно мгновение пронизав тело, и единственное, чего она хотела, — это не ехать тогда с Оке в мастерскую. Бросить трубку и снова заснуть.

Она думала, что всегда можно полностью изменить ход своих мыслей. Вероятно, ненадолго и, конечно, не навсегда. Но на какой-то момент, если это необходимо, убрать одно представление и заменить его другим. Дающим ощущение безопасности, будничности и немного пресности.

Наверное, следовало бы поехать в университетскую библиотеку и взять литературу к следующему экзамену, но она знала, что если сядет в машину, то ей сложно будет миновать тот перекресток. Распечатки смазанных фотографий места преступления вместе с первым вариантом описания лежали между страницами блокнота. Большую часть ночи она просидела, положив их перед собой и думая о событиях, скрытых годами, и о возможном наказании за противодействие расследованию. О попытке опередить этого Телля и добыть больше информации о происшедшем. О других возможных способах получить сведения.

Горячая волна прилила к голове, когда она вновь представила себе место преступления, в ее сознании смешались жажда сенсации и стыд. Ход ассоциаций каждый раз прерывался страхом, и ей почти удалось отогнать воспоминание о взгляде комиссара криминальной полиции, когда тот констатировал, что она лжет.

Она солгала, она уже вступила на этот путь. Чтобы увидеть последствия своего выбора, ей придется пройти его целиком.

Она подумала о том, чтобы снова поехать в усадьбу, каким бы безумием это ни казалось.

Кровь быстрее побежала по телу, стало теплее. Она определилась.