Замерзшее мгновение

47

Обычно стресс делал его образцом организованности. В этом Телль походил на своего отца: ненавидел отсутствие планирования.

Временами, удовлетворенный положением вещей, он мог пренебречь порядком. Тогда он даже ставил себе в заслугу это пренебрежение порядком, в то время как отец оставался образцом педантичности. Но когда горы обязанностей и невыполненных обещаний вырастали выше головы и не было видно конца вопросам, остававшимся без ответа, он походил на отца. Тогда порядок становился способом отдыха и единственно возможной стратегией.

С одной стороны, он ненавидел усердие. Самодовольство. Как только понял, что для отца это способ психологической защиты. Бессознательной. Не хочется знать о бессознательных сторонах своих родителей. По крайней мере когда они используют свой недостаток в качестве достоинства и повода смотреть на окружающих сверху вниз.

С другой стороны, Телль, как все мужчины, приближающиеся к среднему возрасту, стал замечать, что с каждым днем все больше походит на отца. Но, ненавидя отсутствие спонтанности и креативности, связанное с педантизмом, он понимал, что его раздражают люди, не способные планировать. В молодости он убедил себя, что наиболее ценное качество, к которому постоянно следует стремиться, — это терпимость. Однако он не только не достиг этой цели, а, похоже, все более отдалялся от нее.

Расследования убийств, стоявшие на месте, всегда приводили его в состояние стресса. Он чувствовал личную ответственность, когда время шло, а преступление не раскрывалось. Перед близкими, естественно. Но и перед своими коллегами и начальством.

Он спал без сновидений. Заметил, что ход мыслей изменился. Он прилагал все силы, чтобы размышлять о расследовании как можно шире, и часто делал это за счет прочей умственной деятельности. В отношении личного он стал более рациональным, сведя его до минимума. В какой-то степени он лишился чувствительности, чтобы направить всю энергию туда, где она более всего требовалась. Таким образом, в остатке оставалась довольно ограниченная личность, и он полностью сознавал это. Кто сказал, что достаточно сознавать свои недостатки, чтобы быть в состоянии изменить их? А он даже не был уверен, что хочет меняться: подобно своему отцу он нашел вполне работоспособную стратегию выживания. В списке его заслуг имелось большое количество раскрытых дел. До сих пор он держался на плаву. После многих лет работы полицейским он хорошо знал свои установки и принимал их.

А сейчас Телль ясно видел, что отходит от собственных принципов. Несмотря на сложную ситуацию с расследованием, он действовал не только спонтанно, но и полностью иррационально. И в результате находился там, где был сейчас: в занюханной пиццерии в Улофсторпе.

Это было лучшее место для размышлений, которое он нашел, — точнее говоря, единственное, где можно выпить кофе по пути в Стенаред и к Сейе Лундберг.

Он бесцельно провел утро в полиции. Пропустил утреннее совещание под предлогом срочной встречи — неизвестно с кем, но, естественно, по работе, и сел в машину, подумывая, не нанести ли визит Марии Карлссон. Вместе со своим мужем, Ёраном Карлссоном, она первая взяла Улофа Барта, или Пильгрена, когда тот в шесть лет оказался на попечении социальной службы.

Согласно полученной информации, через четыре года после этого Ёран Карлссон скоропостижно скончался, и Мария решила покончить с приемной семьей. Она по-прежнему была зарегистрирована по адресу в Экерё, но Телль не стал звонком предупреждать ее о своем приезде. Иногда лучше приезжать без предупреждения, чтобы человек не успел упорядочить свои воспоминания и, таким образом, затруднить работу полиции.

Прежде чем принять решение о неожиданном визите к Марии Карлссон, которой, вероятно, уже немало лет, он оценил возможности выловить также Марко Яаконена, имевшего отношения с матерью Улофа. И счел их ничтожными. Оказалось, что Марко Яаконен повесился в тюрьме через семь лет после того, как Улофа отдали в приемную семью. Яаконен сел за убийство известного наркодилера, и, очевидно, не вынес столь сильного чувства вины. Или нечто в этом духе. В любом случае это был тупик.

В довершение всего Эстергрен отозвала Телля в сторону и спросила, с чем связано столь детальное расследование прошлого одного из убитых. Телль мог сослаться только на интуицию.

Турбьёрн Перссон из службы жилья для молодежи сообщил им, что Барт вернулся в Улофсторп, отбыв положенный год в «Вилла Бьёркудден», и прожил три испытательных года в маленькой однокомнатной квартирке в Елльбу.

Перссон хорошо помнил это. Поскольку поведение Барта во время испытательного срока не вызвало нареканий, он должен был получить собственное жилье. Однако Барт сообщил своему секретарю социальной службы, что снял небольшой домик где-то на выселках в районе Улофсторпа. Тот попытался убедить его еще раз подумать о своем выборе, потому что даже в то время сложно было получить собственное жилье, если ты ранее осужденный безработный молодой человек.

Но Барт настаивал на своем решении. Он хотел жить не в квартире, а в лесу, даже в столь юном возрасте. Это, естественно, беспокоило Турбьёрна Перссона, и хотя его миссия формально закончилась в тот самый момент, когда закрылось дело Барта, он в течение нескольких лет поддерживал контакт с ним. Звонил иногда. Ездил, чтобы проверить, как у него дела.

Перссон только пожал плечами, когда Телль спросил, как двадцатилетнему Улофу Пильгрену, которого тогда еще звали так, жилось одному в лесной избе.

— Да… Он был довольно странный, этот Улоф. Казалось, жить ему там довольно одиноко, но все равно приемлемо. К тому же через какое-то время у него появились приятели, пара парней такого же плана, с которыми он постоянно зависал. Свен и Магнус или Томас и Магнус. А может, его звали Никлас?

Естественно, что если он и слышал когда-нибудь их фамилии, то уже давно забыл. Что было потом, он не знал. Через несколько лет Барт отказался от контактов без какой-либо видимой причины. Просто счел их беседы ненужными. Он справится сам. И действительно справлялся. Вышел из-под опеки социальной службы, хотя находился под ней всю жизнь. И Турбьёрн Перссон, конечно, дал ему эту вновь обретенную свободу.

Телль велел Карлбергу проехаться вместе с Перссоном по окрестностям Улофсторпа, чтобы попытаться найти дом, который снимал Барт, когда ему было двадцать.

Что-то подсказывало ему: можно скорее обнаружить ответ в, мягко говоря, бурной юности Улофа Барта, нежели исследуя прошлое Вальца. Они не то чтобы забыли про фотографа, просто до конца исчерпали и идеи, и ресурсы, и Телль почти оставил надежду, что между двумя жертвами убийств существует связь.

Слово «интуиция» звучало не слишком убедительно даже для него самого, но пока это был единственный аргумент. Эстергрен приняла его без дальнейших вопросов. Ее доверие принесло Теллю и удовлетворение, и беспокойство. В настоящий момент он и сам не слишком полагался на свой профессиональный опыт, а еще меньше — на свою интуицию.

Когда настало время решать, он не поехал в Экере, вместо этого направился по дороге Мариехольмследен по направлению к Гробу. Увидев въезд в Улофсторп и дорогу, идущую дальше, в Стенаред, он одумался и помчался со скоростью сто двадцать километров, пока не оказался в Шёвике.

Больше часа он просидел в машине, таращась на озеро Мьёрн с парковки, находившейся совсем рядом с берегом. Вода была покрыта потрескавшимся льдом. В конце концов стекла машины настолько запотели от его дыхания, что он уже не видел озера. Он воспринял это как знак отправляться в путь.

Телль медленно поехал обратно в город. Пиццерия выглядела достаточно невинно, и он убедил себя, что, если заедет в поселок, это ни к чему его не обяжет. Он сядет в ресторанчике, который только что открылся, продумает и взвесит альтернативы: поместит их в колонки со знаком «плюс» и «минус».

Поехать к Сейе домой и попытаться объяснить. Рассказать о хаосе, который она подняла в его душе, о том, что у шефа рак, об отцовских страхах, кажется, становившихся его собственными. Или вернуться на работу и наплевать на все — и на то, что Эстергрен скоро умрет.

Волнение мешало ему найти ключ к разгадке. Он не мог сосредоточиться. Может, его поразил страх смерти?

Он слышал как-то, что небольшой стресс усиливает чувства и способствует концентрации эффективнее полного расслабления. Однако слишком сильный стресс дает обратный эффект: теряется фокус, выносятся ложные оценки. Он начинает действовать необдуманно. Это пугало Телля: неожиданное осознание, что не можешь полагаться на собственную оценку.

У него появилось желание заказать пиво вместо кофе, который остыл и стал похож на бурду, но он справился с этим порывом. Он на работе.

Он набрал номер полицейского отделения — в качестве компенсации за утреннее собрание, которое пропустил, — чтобы узнать последние новости. У Карлберга никто не отвечал, и он перезвонил Бекман. Она подошла в тот момент, когда он уже собрался отключиться.

— Я сейчас занята, Кристиан. Я перезвоню, — коротко ответила она и положила трубку.

Телль сделал пару глотков противного кофе. На блюдце лежал кусочек побелевшего шоколада, и он его машинально съел.

Через несколько минут телефон, лежавший на запятнанной мраморной поверхности стола, завибрировал. В пустом помещении звук усилился. Из кухни выглянул сотрудник, чтобы посмотреть, что происходит.

— Да?

— Это Бекман. Когда ты позвонил, у меня сидел один из тех, кто оставил свои отпечатки в «чероки» из Ульрицехамна.

— Они уже все у тебя побывали?

— Двое из них. Не могу найти некоего Бенгта Фалька. Пара отпечатков, как и ожидалось, принадлежит Берит Юханссон, владелице. Некто Сигрид Магнуссон и Леннарт Кристианссон оставили отпечатки, которые соответствуют имеющимся в машине. Два из шести отчетливых отпечатков по-прежнему не идентифицированы.

— И могут принадлежать Бенгту Фальку, поддельному Марку Шёдину или кому-то еще. Если повезет, у нас будут отпечатки убийцы. Остается только найти самого убийцу.

— Да… — вздохнула Бекман. — Подумать только, если бы мы могли собрать всех каким-то образом фигурировавших в жизни жертв и снять у них отпечатки. Тогда, наверное, сразу получили бы ответ.

— В свое время мы все равно его найдем, — сказал Телль и сам восхитился своей внезапной способности утолять нетерпение других.

У него вдруг появилось непреодолимое желание рассказать Бекман о своем разговоре с Эстергрен, но мог ли он предать оказанное ему доверие?

— А что сыновья Вальца? — спросил он вместо этого. — Карлберг там?

— Нет. Кажется, он вызвал их на сегодня после обеда. Мария Вальц вроде бы начала кричать про адвоката…

Телль присвистнул.

— Ах вот как. Ну посмотрим, что из этого получится. Тогда она наверняка будет присутствовать при допросе младшего?

— Не знаю. Я могу попросить Карлберга позвонить тебе, если ты уже не вернешься сегодня.

— Нет-нет, — поспешно сказал Телль. — Не нужно. Я подъеду попозже… только выясню кое-что…

Его голос дрогнул. Телль не был уверен, хочет ли сегодня снова показаться на работе.

— Конечно. Тогда увидимся.

Он окончательно решился. Сейчас или никогда.

Он проехал поворот к месту преступления. Оттуда до дома Сейи было всего десять минут езды. Когда он набрался мужества и все-таки подошел к дому, для него оказалось неприятным сюрпризом, что свет в окнах не горит. Он растерянно застыл на лужайке, не зная, на что решиться. Чтобы окончательно удостовериться, он постучал в дверь. Его раздражало, что ее нет на месте, когда он наконец-то созрел. Одновременно с этим он испытывал облегчение, что разговор, исход которого он не мог предугадать, откладывается.

Удивительно, что ее машина припаркована у дороги.

Он открыл дверь в конюшню, и стоявшая там тишина подсказала ответ: она каталась верхом. Значит, встреча еще может состояться. Хотя он предпочел бы с головой окунуться в неизвестность, вместо того чтобы сидеть и ждать, рискуя поменять свое мнение и сбежать с поджатым хвостом.

Он с горечью сознавал, что не реагировал на ее сообщения и держал в напряжении, всеми способами пытаясь остаться недоступным. Это зависело исключительно от его собственной слабости и отсутствия стержня. Он не настолько глуп, чтобы не понять: она чертовски зла на него или разочарована. Разочарование, конечно, хуже всего.

Когда он увидел, что дверь в дом открыта, то решение пришло само собой. Он вошел и уселся в кухне, наслаждаясь теплом и досадуя на небрежность, позволившую человеку оставить свой дом, не предприняв даже простейшей меры предосторожности против воров. И она одна считает, что в атмосфере добрососедства не может случиться ничего плохого? Любое явление преступного характера было подобно ядовитому шипу, всаженному в невинность и доверие, и оставляло после себя заражение и незаживающие шрамы. Будучи полицейским, он определенно не обладал этим типом наивности. Скорее наоборот, достиг уже той ступени, на которой лишь малая толика человеческой изобретательности, направленной на порчу и кражу чужого имущества, могла его удивить.

На стене тикали часы. Звук вторгся в его мысли и разогнал их. Телль попробовал снять пальто, чтобы не усиливать впечатление, будто он лишь случайность в ее жизни, но поскольку огонь в камине не горел, в доме царил холод.

Ему трудно было понять, почему она решила жить вот так, вдали от цивилизации, удовольствий и других людей.

Когда он окончательно замерз, ожидание стало невыносимым. Однако зажечь камин, сварить кофе и включить музыку, чтобы заглушить тиканье часов, показалось ему слишком фамильярным, это наверняка покоробило бы ее. Словно у него есть на это право. Словно он считает, будто у него есть права, но нет обязанностей.

Теллю казалось, что прошло уже много времени. Смотреть на часы не было смысла, поскольку он не имел ни малейшего понятия, во сколько уселся на плетеный стул у раскладного столика и хмуро уставился на тропинку, ведущую в лес. Весь этот день прошел для него в растерянности из-за утраты ощущения времени.

Он переместился в комнату в надежде, что холод из коридора не ощущается там так сильно. И когда садился на диван, что-то привлекло его внимание, заставив бросить взгляд на стол. Увиденное там показалось ему неприятно знакомым.

В середине раскрытого атласа мира лежала фотография. Он медленно приблизился к книге, и в голове зазвучала то ли напряженная музыка, как в фильмах ужасов Хичкока, то ли вой испуганных животных. Явное преувеличение, порожденное чрезмерной усталостью. Но все равно это задело его.

Он уставился на фотографию, не слишком понимая, что именно видит. Это была нечеткая распечатка на фотобумаге, но у него не оставалось сомнений, что на ней изображен Ларс Вальц, лежащий на гравии в своем дворе с простреленной головой. Под изображением стояло несколько в спешке написанных комментариев, которые он не разобрал, а обратная сторона была полностью исписана карандашом. Присмотревшись к тонкому, едва читаемому почерку, он убедился, что все написано по-фински.

Донесшийся звук заставил его застыть на месте. А если это Сейя вернулась с верховой прогулки? Следовало мгновенно решить, как вести себя с ней, держа в руках нечто совершенно непонятное. Мысли путались, повергая его в состояние шока от непосильной загадки. Рука, державшая фотографию, дрожала.

Неужели Сейя замешана в это как-то еще, помимо того что оказалась первым свидетелем на месте преступления? И было ли случайным ее появление тем утром в усадьбе?

Мелькнувшая в окне тень заставила его напрячься и вновь расслабиться. Кошка. Зазвенели пластмассовые миски на каменной лестнице. У него есть еще немного времени.

Только сейчас он вспомнил о своих сомнениях, возникших в то утро, когда в полицию заявили об убийстве Ларса Вальца. Он не понимал, в чем именно дело, но что-то казалось неправильным в рассказе Сейи Лундберг и Оке Мелькерссона о том, как они нашли тело. Телль обнаружил пробелы в их истории, и оказалось, что они действительно лгут. Он собирался допросить их позже и с появлением новой лжи расколоть и посмотреть, что за всем этим стоит. Люди, как правило, лгут на допросах — по каким-то банальным и пустым причинам скрывают факты, затрудняя работу полиции.

Он не выполнил свое намерение, и прекрасно знал почему. Ему помешала ложная оценка. Теперь придется расплачиваться за ошибку, и совершенно не тем способом, которого он ожидал.

Телль сделал два больших шага и выглянул во двор. Дверь конюшни была еще закрыта. Он стал быстро соображать.

Где-то в доме есть что-то еще, способное дать ему объяснения. Где бы оно ни находилось, он собирался найти это, даже если придется перевернуть все вверх дном. Он не сможет встретиться с ней, пока не поймет, что все это значит.

За неимением лучших идей Телль открыл окно. Теперь он по крайней мере услышит, когда она подъедет.

Перебрав папки на полке и письменном столе, он обнаружил несколько текстов. Некоторые были дописаны до конца, но никак не объясняли фото с места преступления. Ящик стола был заперт, и у него ушло несколько минут, чтобы найти ключ на дне горшка, стоявшего на окне. В ящике лежала тонкая папка. Телль находился в страшном возбуждении и вынужден был несколько раз перечитать лежавшие там два листа, чтобы постигнуть смысл. Документ, кажется, представлял собой краткое содержание некоего большого текста. Короткие предложения скорее напоминали вопросы, чем ответы, и хотя он не до конца понял, что именно скрывала от него Сейя Лундберг, информации все равно хватило, чтобы у него появилась новая идея.

Она явно здесь замешана — непонятно, правда, каким именно образом. Но он обязательно это выяснит.

Он нашел ноутбук, втиснутый между двумя большими иллюстрированными книгами на полке. Какая-то мысль о безопасности у нее все же присутствовала: прошла целая вечность, прежде чем включился компьютер, защищенный паролем.

Телль бросил взгляд на часы. «Интересно, во сколько Лисе-Лотт Эделль закрывает свой магазин тканей?» Если вдавить педаль газа в пол, то он будет в Гробу через четверть часа.