Замерзшее мгновение

49

2007 год

Теллю хотелось ударить себя чем-нибудь тяжелым по голове, и он так бы и поступил, будь от этого хоть какая-то польза.

Как он мог столь поверхностно вести расследование, что пропустил самое простое и банальное? Если бы он не вторгся в дом одной из свидетельниц по делу, с которой к тому же спал и которую потом игнорировал, поскольку боялся ее так же, как своего шефа, то и в дальнейшем заставлял бы своих подчиненных копать все глубже, не понимая, что они копают не в том месте.

Его самооценка упала до минусовой отметки. Невероятным усилием воли Телль заставил себя вернуться на работу, чтобы сделать попытку что-то исправить и отыграть хоть малую толику времени, потерянного из-за необдуманности его поступков.

В коридоре отдела по расследованию убийств Карлберг беседовал с какой-то женщиной в синем платье. Подойдя поближе, Телль понял, что это Мария Вальц. Она прижимала к животу красную сумочку — яркая вещь из искусственной кожи под крокодила.

В паре метров от них стояли два долговязых существа, таких подавленных, что у каждого вполне можно было бы написать на лбу: «Подросток». Или: «Напуган до смерти». А чего еще можно ожидать? Отца только что убили, а их вызвали на допрос. Телль надеялся, что у Карлберга хватило такта сделать это достаточно дипломатично. Если бы Мария Вальц не жестикулировала так злобно, то он бы не усомнился в коллеге, но сейчас возникал вопрос, не надавил ли Карлберг слишком жестко. Неудивительно, если все так и оказалось: это расследование измотало всех сотрудников.

— Они только что потеряли отца, — взволнованно говорила бывшая жена Вальца. Однако, когда Телль прошел мимо нее и приблизился к сыновьям, замолчала.

Те, кажется, еще больше стушевались, когда Телль положил руку на плечо старшему. По крайней мере он выглядел старше. Братья были очень похожи и одинаково одеты — бежевые брюки и тесные клетчатые рубашки.

Телль представился и тихо выразил свои соболезнования. Парень, казавшийся старшим, заправил волосы за уши. Похоже, его сильно дезориентировало, что к нему обращались как к взрослому.

— Было ошибкой вызвать вас сюда сегодня, — громко сказал Телль, чтобы его слышала и Мария Вальц. — Можете возвращаться домой.

Карлберг застыл с вопросительной миной на лице. Телль молча прошел в свою комнату, слыша, как тот бормочет, что полиция свяжется с ними, когда поступит какая-либо информация или потребуется их помощь. Потом раздались шаги Марии Вальц, гордо покидавшей здание полиции. Следом за ней плелись сыновья.

В дверях появился Карлберг.

— Ну и какого черта это должно означать? Мне казалось, что это ты приказал мне привести их сюда?

— Да, это я приказал. Но теперь передумал.

Он хлопнул по столу пачкой исписанных листов и начал демонстративно рвать их перед Карлбергом, поражавшимся все больше и больше. Карлберг славился способностью сохранять спокойствие в самых трудных ситуациях, но ему не нравилось изображать взволнованную публику перед комиссаром, вдруг обнаружившим тягу к драматическим представлениям.

— Ты объяснишься или продолжишь рвать бумажки? Вообще-то у нас есть шредер, если ты не знал.

Телль понял, что испытывает его терпение.

— Пригласи группу в комнату для совещаний. Я приду, как только соберусь с мыслями.

Карлберг еще несколько секунд стоял в дверях, ожидая продолжения. Когда его не последовало, он развернулся и ушел.

Через десять минут все собрались в комнате для совещаний. Поскольку каждый вынужден был без каких-либо объяснений бросить все, чем занимался в тот момент, здесь царила атмосфера раздражения, смешанного с любопытством. Телль не удержался от искушения войти туда как Пуаро. Несколько человек закатили глаза.

— Я попросил всех собраться, поскольку мне пришла в голову одна идея. Я был… плевать, где я был, в любом случае мне кажется, что мы пошли в ложном направлении. Сконцентрировались не на том человеке во время расследования. И, если подумать, в этом нет ничего странного. Мы, как и полагается, занялись жертвой, ее окружением и связями. Но все равно копали не в том месте. И именно поэтому ходили по кругу.

Он победно посмотрел на группу и понял, что все в растерянности. Приподнятые брови коллег выражали обеспокоенность его психическим здоровьем.

— Может, я ошибаюсь, дорогие мои, но мне кажется, что Ларса Вальца убили по ошибке. Кроме того, тут, похоже, имеется связь с одним давно закрытым делом, но я пока недостаточно уверен, чтобы говорить об этом подробнее. Мне кажется, убить собирались прежнего мужа Лисе-Лотт, Томаса Эделля. Убийца по какой-то причине не знал, что тот уже умер, и убил того, кто оказался в мастерской…

Он многозначительно махнул в воздухе рукой и случайно указал на Бекман.

— Мастерская Томаса Эделля, — вставила Бекман.

— …уверенный, что это и есть Эделль.

В комнате воцарилась тишина. Телль почувствовал, что самооценка снова повышается.

— Почему я так считаю? Как вам известно, мы не смогли найти связи между первой и второй жертвами. Мы спрашивали Лисе-Лотт, знал ли ее муж Ларс Вальц некоего Улофа Барта, но не спрашивали, знал ли ее бывший муж Томас Эделль некоего Улофа Пильгрена, как звали Барта до тысяча девятьсот девяносто седьмого года, то есть до того, как Вальц вообще появился в ее жизни. Улавливаете? С восемьдесят третьего по восемьдесят шестой год у Улофа Барта имелся надзиратель, точнее говоря, контактное лицо по месту проживания, Турбьёрн Перссон. Тот вспомнил, что у Улофа был приятель, которого звали Томас. Кроме того, по дороге сюда я говорил с Лисе-Лотт Эделль, и она подтвердила, что ее бывший муж Томас общался с парнем, которого звали Пиль. Пильгрен!

Брови Гонсалеса были решительно сдвинуты, но Карлберг после недолгого молчания позволил себе кивнуть в знак согласия.

— О’кей, Телль, хотя все это и кажется слегка притянутым за уши. Если даже мы согласимся с тем, что убийца охотился на Эделля, все равно остается важный вопрос: почему? Мотивы, преступник? Даже если ты прав, мы все равно в том же положении. И помимо всего прочего: если кто-то ненавидит человека до такой степени, что готов его убить, то едва ли следит за ним столь небрежно и не знает о его смерти. Черт, сколько его уже нет на свете? Лет семь или восемь?

— Да, — согласился Телль, — верно. Ты думаешь, что речь могла идти о каком-то акте мести против этих двоих?

— Да, черт подери, а ты сам-то что думаешь?

— Нам не слишком легко думать, потому что ты выдаешь несколько туманную информацию, — вставила Бекман и улыбнулась, несмотря на свое критическое замечание.

Телль, казалось, погрузился в свои мысли. Он кивнул и уставился на дверь, словно ему больше всего хотелось выйти из этой комнаты. Открыл рот, но тут же закрыл его, так и не ответив на вопрос Карлберга, застегнул воротник рубашки и откашлялся. Взгляды коллег вдруг показались ему слишком требовательными.

Ему необходимо было сделать нечто важное, встретиться с Сейей, прежде чем он займется чем-то еще. До этого он не мог ни действовать, ни говорить достоверно. Сейчас он пожалел, что не дождался ее. Проснувшееся вдруг неодолимое желание действовать сослужило ему дурную службу.

— О чем ты говоришь, Телль? — послышался раздраженный голос Бернефлуда из угла, где он тихо сидел до тех пор. — Ты не хочешь начинать… Черт, это все, блин, одно и то же! Мы все вместе тут сидим, или ты один гребешь в своей гребаной лодке? Ты что, параллельно проводишь собственное расследование? Я хочу знать, в чем дело, а ты скрываешь результаты расследования от остальной группы! Ты что, играешь в супергероя и хочешь один управиться? Я понятия не имею, какое у тебя представление о раскрытии преступления, но мой опыт говорит мне только одно: как, черт подери, можно работать, если мы не одна команда?

Он оглядел сидящих в комнате в поисках поддержки, но ответом ему была полная тишина. Тяжелый вздох Карлберга мог быть истолкован двояко, но скорее всего был направлен против пламенной речи Бернефлуда.

— Может, постараемся повысить немного уровень дискуссии, — попытался он выступить в качестве посредника, но Телль заметил его вопросительный взгляд.

Бекман хлопнула в ладоши.

— В данной ситуации непозволительно сидеть и рассуждать, кто тут герой, а кто нет. И мы в любом случае обязаны проработать все имеющиеся направления. Мы действительно не нашли мотив и связь между Вальцем и Бартом. Если будет доказано, что пути Эделля и Барта пересекались, то мы, естественно, проследим, куда ведет эта ниточка. А ты, Телль, конечно же, проинформируешь нас о своих размышлениях, как только они окончательно оформятся.

Телль поднялся и благодарно взглянул на Бекман, ответившую ему двусмысленной гримасой.

— Спасибо. О’кей: меняем направление. Пока оставим Ларса Вальца и сконцентрируемся на Томасе Эделле: происхождение, семья, круг общения, работа… хочу надеяться, каждый здесь знает, чем именно ему следует заняться. Предлагаю рассматривать это как естественный перерыв и использовать вечер для поездки домой и осмысления этого нового направления. Увидимся здесь завтра утром, ровно в восемь, с новыми силами.

— Чтобы снова начать сначала, — добавил Бернефлуд.

Он бросил скомканную бумажную салфетку в корзину для мусора, но промахнулся.

По дороге в Стенаред он почувствовал тихий гнев, порожденный разочарованием, чувством, что она обманным путем проникла на принадлежавшую ему территорию.

И хуже того: для этого должен быть повод. Она не поделилась с ним тайной информацией, которой почему-то обладала, хотя лучше других знала, сколько усилий ему приходилось прикладывать, чтобы все кусочки головоломного расследования встали на свое место. Значит, не доверяла ему. Больше всего он разозлился бы, притворись она, что ничего не знает. Она не сделала этого, не стала недоуменно качать головой и говорить, будто не понимает, о чем речь.

Ее реакция оказалась неожиданной: она пришла в ярость от того, что он рылся в ее вещах. Что он вошел в ее дом.

— Не могу понять, как ты мог войти. Распоряжаться тут. Открывать ящики. Включить мой компьютер! Что ты искал? Ты что, и здесь комиссар криминальной полиции, а я преступник?

Она спросила его, всегда ли он поступает так с преступными элементами: ложится с ними в постель, чтобы получить доступ к возможным доказательствам, которыми они обладают. Он ответил, что сейчас она не понимает, о чем говорит, и у нее просто гребаная истерика. Она действительно была в истерике, и в какой-то момент ему показалось, что она сейчас в него вцепится.

Вместо этого Сейя отошла и села в кресло у камина, тяжело опустив голову на руки.

— Ты вроде как обыскал мой дом. Ты даже рылся в ящике с моим нижним бельем. Черт, это просто безумие какое-то.

— Что «ты», почему ты все время говоришь это «ты»? — в конце концов раздражился он, ненавидя себя за это. — Как будто я последний, кто мог бы увидеть твои тайны.

— Я такого о тебе не думала, — просто сказала она. — Я надеялась, что все это было по-настоящему — ты и я.

В комнате воцарилась тишина, нарушенная криком птицы, взлетевшей с верхушки ели.

Он вдруг почувствовал страшную усталость: непропорционально тяжелую, связанную с той, что крылась за всеми ссорами, происходившими у него с женщинами за все эти годы. Сколько он повторял себе: «Не впадай в истерику». Бесчисленное количество, но это ни разу не сработало.

Телль опустился в кресло напротив нее и попытался собраться с мыслями, подавить естественный порыв сесть в машину и вернуться на работу. Она заставила его устыдиться, было это истерикой или нет. Он ведь действительно залезал в ящики, где она хранила нижнее белье. Не потому, конечно, что испытывал к этому хоть малейший интерес. Единственное, что было у него тогда перед глазами, — папка с фотографиями Ларса Вальца с простреленной головой, текст, написанный на финском языке, и документ в компьютере, в котором упоминался Томас Эделль.

Он допускал, что она чувствует себя униженной. Но едва согласился с тем, что ее взрыв частично оправдан, как тут же понял: она заставила его полностью забыть о первоначальном намерении, и это еще больше его взбесило.

Он был в ярости. Его обманули. Но пришлось взять себя в руки, ведь он не заставит ее говорить, если будет продолжать тем же обвинительным тоном.

— Ты знаешь финский? — Это был единственный вопрос, который он смог задать.

Она закрыла глаза и покачала головой, словно не веря своим ушам.

— Да, — коротко ответила она, громче, чем нужно. — Моя мама родилась в Финляндии.

Она не смотрела на него, явно подавленная. Телль подумал, что все же есть шанс, коли она чувствует хоть капельку стыда за свою ложь. Ему вдруг стало жаль ее. И неловко за то удовлетворение, которое он ощутил, увидев, что ее защита дала трещину. Словно она была объектом допроса, а не женщиной, в чьи волосы он всего лишь несколько дней назад зарывался лицом и думал: this is it[10].

— Это для того, чтобы никто не смог прочитать? — спросил он уже мягче, и она едва заметно пожала плечами.

— Я всегда писала по-фински, когда была маленькой, если не хотела, чтобы другие дети поняли. — Она говорила в пространство. Может, считала, что слишком много чести обращаться к Теллю напрямую. — Финский был моим тайным языком.

Он подавил желание взять ее руку: она выглядела такой ранимой, потерянной в детских воспоминаниях.

— Ты собиралась мне рассказать? — наконец спросил он.

Ранимость тут же снова сменилась раздражением. Она развела руками.

— Кристиан, я даже не представляю, что тут рассказывать. Я не знала — и по-прежнему не знаю, — связано ли то, что мне известно, с твоим расследованием. Черт, ведь там лежал не Томас Эделль! Это был не он! И именно поэтому я ничего не сказала. Как… как можно определить, что является правдой в воспоминаниях о трудном периоде жизни, — ты ведь понимаешь. Память — чертовски странная штука; ты сам решаешь, что хочешь помнить, исходя из того, кем в данный момент являешься.

Она молча смотрела на него ссутулившись, потом тяжело выдохнула и погрузилась в свое прошлое.

Комната утонула во мраке. Они не зажигали свет; когда она все же начала рассказывать, он задержал дыхание, словно малейшее непреднамеренное движение с его стороны могло нарушить хрупкое доверие. Она постоянно отклонялась от темы. В нем кипело желание задать конкретные вопросы: «Зачем тебе несколько увеличенных фотографии жертвы? Как это связано с тем фактом, что ты первой оказалась на месте преступления и, кроме того, вступила в любовные отношения с комиссаром, ведущим расследование?» Но он был достаточно деликатен, чтобы понять: слишком большое давление с его стороны заставит ее замолчать.

Он впился ногтями в ладонь, чтобы набраться терпения и вынести ее попытки выразить словами всплывающие в памяти картины и выводы, за последние десять лет рожденные ее подсознанием.

Ему следовало бы удовольствоваться ролью слушателя и порадоваться возможности ближе узнать ее, но он не мог, ограниченный рамками, накладываемыми работой. Не умел раздвоиться, и она, кажется, тоже. Она не пыталась сделать свой рассказ понятным, погруженная в свои мысли. Иногда слов не хватало, и она начинала заново.

Потом у него перед глазами появилась картинка: две молодые женщины, каждая — на своем перепутье. Сейя была одной из них. Другая казалась смутно знакомой. Сейя рассказывала о холодной февральской ночи в клубе в одной усадьбе, вдали от цивилизации. Она случайно встретила вторую девушку около полуночи. Они собирались уйти оттуда вместе, но Сейя решила остаться. Она ощутила присутствие беды — по крайней мере так ей виделось при воспоминании об этом.

Она замолчала, словно собираясь с силами.

Потом среди их знакомых пошел слух, что эту девушку нашли мертвой в лесу в окрестностях усадьбы. Об этом писали в газетах. Подозревали, что это убийство, но преступника так и не нашли. Кто-то говорил, что девушку изнасиловали, другие утверждали, будто она была пьяна, упала и разбила голову о камень. Никто из знакомых Сейи не знал ничего наверняка.

— Я делала вид, что это меня не касается. Помню, сказала парню, первым сообщившему мне об этом — это случилось на вечеринке, и мы были едва знакомы, — что не знала найденную в лесу мертвой. Так оно и было. Я убедила себя, что это не имеет ко мне никакого отношения.

Полицейские говорили со многими из тех, кто был тогда в клубе, и объявили, что все не значившиеся в списках организаторов должны связаться со следователями. Сейя никому не призналась, что была там.

«Почему?» — хотел было спросить Телль, но она опередила его. Причина оказалась та же, по которой она не решилась раньше рассказать Теллю об увиденном и услышанном в ту ночь: просто-напросто не была достаточно уверена. Пока ее не приперли к стене и не вынудили ответить, ей не требовалось принимать решение о своей причастности или о нежелании что-либо предпринять и вмешаться.

Прежде чем она успела что-то рассказать, драма окончилась. Расследование прекратили в связи с отсутствием доказательств, и жизнь пошла своим чередом.

— Я видела, как он смотрел на нее, его взгляд. Смесь злобы и нажима. Он видел, что она ушла. И он со своими дружками уехал сразу после нее. Почему-то я обратила на это внимание. Что она ушла одна. Что было страшно темно и эти неприятные парни отправились следом. Я еще довольно долго стояла там, во дворе. Знаю, что прошло много времени. Я не решалась войти внутрь.

По ее щекам покатились слезы, она не утирала их.

— Знаю, это звучит смешно, но я чувствовала зло, витавшее в воздухе, Кристиан. Я уловила что-то непонятное, но не представляла, как это предотвратить. Так что просто стояла там. Помню, пошел снег, и я дико замерзла. Я слышала, как на втором этаже играет группа, песню за песней, и никто больше не ушел с вечеринки, кроме тех троих. Она бы уже успела за это время добраться до шоссе. Понимаешь?

Он кивнул. Ясно, к чему она ведет. Он осторожно протянул руку и вытер ее щеку. Она вздрогнула от прикосновения и посмотрела на него глазами, полными слез. Ресницы слиплись, и ему показалось, что она смотрит на него со слабым удивлением. Будто только что вернулась в реальность и хотела спросить, что он здесь делает, слушая историю из ее жизни. Явно не самую лучшую.

Ее голос вновь прервался.

— Что бы ни случилось в ту ночь, ты не смогла бы помешать этому, — мягко произнес он, проигнорировав, что она резко покачала головой, вновь доказывая свою причастность. — Хотя сейчас тебе кажется, будто тогда ты что-то почувствовала, это надуманно. Как ты могла знать об этом? Но даже если и знала, что могла сделать? Ты ведь сама сказала — тебе было всего семнадцать. Когда совершается преступление, вина порой распределяется на людей, находившихся поблизости, но это неправильно. Ты здесь ни при чем. Вся вина лежит на тех трех мужчинах. Ты ведь сказала, что их было трое?

Он говорил и одновременно лихорадочно пытался связать в уме одну историю с другой. Хотя и представлял себе ответ, он должен быт задать вопросы. «Как они выглядели? Сколько лет, по ее мнению, им было? Что еще она помнила о них?»

— Точно: я помню все в деталях. Один из них был в бешенстве, хотел уехать оттуда и орал на других, что они должны сопровождать его.

Ее руки лежали на коленях ладонями вверх, как олицетворение покорности, когда она наконец рассказала ему о том, что терзало ее в последние дни.

— Прямо перед отъездом тот из них, кто был в ярости, назвал одного из двоих оставшихся по имени и фамилии — так говорят, когда хотят особо подчеркнуть что-то. Он назвал его Томасом Эделлем. «Томас Эделль, пойдем уже, черт тебя раздери» — это должны были слышать многие, но, насколько я знаю, никто не сказал полицейским… До этого он называл его просто… Лисом или, может, Волком. Не знаю, почему я запомнила это. В конце концов им пришлось почти что нести Эделля к машине — ему и его приятелю.

Только глубоко вдохнув, Телль понял, что затаил дыхание.

— Сейя, послушай. Узнала бы ты этого приятеля, если бы увидела?

Она удивленно уставилась на него. Только сейчас до нее дошло, что ее исповедь могла иметь и иные последствия, нежели облегчение, испытанное ею после того, как она открыла душу. Она, кажется, ненадолго задумалась, прежде чем ответить.

— Наверное. Это случилось давно, но я ведь сразу поняла, что там, во дворе усадьбы, лежал не Томас Эделль, хотя было много крови и… Не думаю, что могла ошибиться. Хотя я и не сознавала этого, его лицо было отпечатано в моей памяти больше десяти лет.

Они расстались в молчании. Места для личной боли не осталось.