Замерзшее мгновение

45

1995 год

Ему назначили помогать по хозяйству красивую девушку. По словам секретаря социальной службы, он имел право на помощь по хозяйству, пока мамаша находится в психушке, где она пребывала со времени необъяснимой смерти Мю. Хотя необъяснимой она была только для дебила. Врачу с заученным сочувствием в глазах нужно было бы дать «Оскар» за лучшее исполнение после спектакля, который он разыграл, когда выяснилось, что аппараты, поддерживающие в Мю жизнь, оказались отключены после обхода ночной сестры и до появления утренней смены.

В глубине этих глаз Себастиан рассмотрел, что доктор Снелль прекрасно знал о причине «этого случайного, крайне печального, необъяснимого и абсолютно неприемлемого перебоя в работе оборудования». Ему стало почти жаль врача, когда тот бормотал что-то о невозможности положиться на технику, а тело Мю само решило закончить свое искусственное существование. Как будто Мю в своем состоянии могла что-то решать. Это было глупо, особенно учитывая основной аргумент самого Снелля, призывавшего позволить Мю умереть: она больше никогда не будет думать, чувствовать или знать. Это называлось решением родственников, но было очевидно, что речь идет о враче. Сульвейг должна была позволить Мю закончить свою жизнь единственным достойным способом.

Одновременно с признательностью, которую Себастиан испытывал к доктору Снеллю, решившему обойтись без обвинений, он чувствовал обиду за мать, поскольку люди в белых халатах обращались с ней как со слабоумной. Словно она на самом деле считала, будто техника, поддерживающая жизнь в человеке, действительно могла пострадать из-за какого-то перебоя в электричестве!

Сульвейг явно знала, что это он, Себастиан, подтолкнул Мю к порогу в царство мертвых. У него пока не хватало смелости встретиться с ней взглядом.

Среди других людей — например, во время искусственно поддерживаемых семейных бесед в присутствии куратора — она предпочитала опускать веки, когда ее вынуждали повернуться к сыну. Она сознавала, какая ненависть горит в ней, под этой стеклянной, ничего не выражающей оболочкой. Незащищенная кожа его лица начинала гореть как от огня, стоило ему только взглянуть на нее уголком глаза. Они оба предпочли не оставаться наедине с тех пор, как Мю не стало.

А теперь он проживал день за днем. Девушка Амина с глазами как у косули приходила на два часа каждый день, чтобы помочь ему «структурировать повседневную жизнь», — она назвала это так, когда они сидели за столом на кухне и планировали свою «совместную работу». В действительности она стирала ему белье, убирала, делала покупки и готовила еду. Как будто он совершил огромный скачок из подросткового возраста в старость и внезапно обзавелся сиделкой или, скажем, экономкой.

Он замечал, что она, возможно, должна была найти к нему подход. Он уже достаточно часто сталкивался с этим раньше и мог распознать наводящие вопросы взрослого ответственного человека. Он был готов смириться с этим: оставался таким, каким предпочитал себя показать. Это относилось и к Амине, и к секретарю социальной службы. Как обычно, он играючи пробирался сквозь их вопросы и утверждения. Они могли прийти в его дом и исполнять свой долг, чтобы чувствовать себя спокойно, задавать вопросы и верить его словам, но к тому, что у него внутри, не имели никакого отношения. И не должны иметь. Он не такой, как Мю или Сульвейг, которые раз за разом выворачивали себя наизнанку, веря, что кто-то может им помочь.

Но она все равно красивая, Амина. И его оболочка, как обычно, производила благоприятное впечатление. Достаточно быть спокойным, собранным и иногда допускать какие-нибудь подростковые глупости со слезами на глазах. Это удовлетворяло их раздутое эго.

Амина пыталась казаться опытной, употребляла различные термины, говоря о мыслях и ощущениях подростков. Она сама совсем недавно была подростком, но при этом исходила из своего профессионального опыта, не слишком большого. Это не особенно его беспокоило. Но он не смог удержаться от невинного вопроса: долго ли она уже работает — просто чтобы увидеть, как краснеют ее уши, когда она призналась, что еще не закончила обучение.

Его грязное белье представляло для нее особенную сложность. Мысль об этом давала ему ощущение безопасности.

Чтобы успокоить ее раненую гордость, он доверился ей, сказав, что боится возвращения Сульвейг из больницы домой. Он не хотел оказаться один в этот момент. Амина обещала, что попросит врача Сульвейг отпустить ее домой на выходные и будет держать Себастиана за руку, когда маму выпишут из больницы. Он увидел, как она записывает в своем недавно заведенном журнале: «Наладила контакт». Если Себастиан чему-то и научился в этой жизни, так это тому, что люди в большинстве своем чертовски предсказуемы.

— Ты сильный, Себастиан, — сказала она смущенно, поскольку еще не привыкла говорить прописные истины о чужих людях. Со временем они закалялись, эти тетки из социальной службы. Вскоре и она без проблем начнет совать нос в чужие дела.

Та же Амина сообщила Себастиану, что его мать выходит из тумана. Сульвейг вдруг села на кровати — в тот момент на ней не было смирительной рубашки — и констатировала, что больше не связана ни со своей печалью, ни с радостью. Она уже довольно долгое время находилась под воздействием сильных успокоительных таблеток, но теперь собиралась покончить с ними.

Смысл приема лекарств заключался как раз в том, чтобы примирить ее с печалью, слишком тяжелой, чтобы ее вынести. Консилиум врачей склонялся к ранней стадии, но, невзирая на это, Сульвейг утверждала, что готова бороться со своими демонами. Так она выразилась.

Судя по всему, Амина считала, что это превращение носит положительный характер. Себастиан постарался как можно лучше изобразить облегчение, являвшееся, несомненно, самой нормальной реакцией. Ведь его мама вышла из явной стадии помешательства.

— Она хочет сразу же вернуться домой, — сказала Амина. — К тебе, Себастиан. Мне кажется, что именно мысль о тебе заставила ее бороться и не сдаваться. И я буду здесь в переходный период. Ты же знаешь — если тебе нужно поговорить, то я здесь.

Первое, что сделала Сульвейг, вернувшись домой, это поменяла замки, словно хотела оставить снаружи существо со стеклянным взглядом и седыми волосами, колтуном сбившимися на затылке. В то же утро она отправилась к парикмахеру, покрасилась в платиновую блондинку и сделала прическу а-ля паж, более подходящую ее возрасту. Вернулась она в зеленом платье, которого он раньше не видел, и очках, избавивших ее от привычки щуриться. Она действительно выглядела более здоровой.

— Как все здесь стало, — сказала она, критически осмотрев опрятно прибранную прихожую. — Спасибо, вы можете идти.

Она вежливо, но беспрекословно выставила растерянную Амину на лестницу и захлопнула дверь перед ее носом.

Когда в подъезде стихли нерешительные шаги, обстановка в прихожей настолько накалилась, что воздух можно было резать ножом. Сульвейг отряхнула руки, будто убрала с глаза мешающий волосок.

— Уф, Себастиан. Сейчас я начну убираться. Потом ты пойдешь в магазин, я приготовлю ужин и мы сядем перед телевизором.

— Мама…

Она с лихорадочной энергией принялась возиться на кухне.

— Вот так. Теперь мама снова дома. Я не стану говорить, как быстро мне нашлась замена, помоложе и покрасивее.

Она по-прежнему избегала встречаться с ним взглядом. Засмеялась коротким, обращенным внутрь себя смехом и снова приобрела контроль над повседневной жизнью, вытаскивая вещи из кухонных шкафов и влажной тряпкой стирая следы своего отсутствия.

— Это не твоя вина, Себастиан. У тебя просто наступает такой возраст. Тебя заливают в ту же форму, что и остальных мужчин: слишком банальную. Удобный. Нелояльный. Неверующий. Привязанный к поверхностным вещам… телесным потребностям.

— Мама, Мю… — начал Себастиан, но остановился, потому что она резко обернулась и обожгла его горящим взглядом.

— Ни одного слова, Себастиан. Об этом мы не будем говорить ни одного чертова слова.

Через пару недель, по инициативе доктора Снелля, они подали заявление на больницу и врача за халатность, повлекшую за собой смерть Мю.

Потом Сульвейг начала копаться в воспоминаниях.