Замерзшее мгновение

18

Бекман отбросила утреннюю газету. В заголовках не упоминалось убийство в Бьёрсареде — была только туманная заметка о сельском жителе, обнаруженном мертвым, скорее всего убитым, в мастерской в Улофсторпе.

Она налила первую за день чашку кофе в надежде, что та придаст ей сил. Сегодняшний день был не из лучших. Мелкий моросящий дождь делался заметнее, по мере того как на улице становилось светлее; словно влажный туман, он покрывал Фискебек и неухоженный участок перед кухонным окном. Она уже много дней не зажигала гирлянду, висевшую по периметру террасы. Кроме того, у нее снова начались боли. Боль расходилась от позвоночника маленькими злыми стрелами, поднималась вверх между лопатками и распространялась на пол-лица — челюсти, виски, — чтобы потом сконцентрироваться под левым глазом. Она долго массировала виски, но сумела добиться лишь временного облегчения. Она заболевала — а все потому, что у Карлберга не хватило ума остаться со своей простудой дома.

На самом деле боль в затылке и плечах появилась уже довольно давно. Слишком давно. Она даже не могла вспомнить, когда впервые начала воспринимать долгое написание отчетов как муку — точнее говоря, еще большую муку, чем просто написание отчетов. Встречи, растягивающиеся на продолжительное время, часто вызывали у нее желание встать и уйти, не дожидаясь окончания.

Хуже всего было неподвижное сидение на одном месте, но в состоянии сильного стресса даже пальто давило на плечи свинцовой тяжестью. Словно бы неподвижность делала кожу чувствительней.

Специалист по лечебной физкультуре из службы здравоохранения оказалась неприветливой женщиной пенсионного возраста — в белом халате и с глазами, будто просвечивавшими человека насквозь.

— Кажется, что твоя голова полностью отделена от туловища, — сказала она, когда Бекман лежала на койке на животе, без кофты. — И ты проживаешь жизнь только в теории. Словно у тебя нет контакта с телом. Ты не хочешь его ощущать. Потому оно и протестует.

Бекман испытала смущение и раздражение. Она ведь специалист по лечебной физкультуре, а не колдунья. А когда женщина начала массировать это оскорбленное тело то мягкими, то жесткими движениями, стало еще хуже.

— Часто невысказанная правда оседает в мышцах и превращается в боль. Те вещи, которые ты хочешь сказать, но не решаешься. Особенно в мышцах затылка и лица. У многих появляется боль в челюстях и даже зубная боль, становящаяся симптоматичной. Когда рот отказывается произносить рождающиеся слова, они собираются вокруг него болью, которую сложно определить и прогнать. У тебя в теле есть напряженные места, переросшие в воспаления. Если не побережешься, то станешь хронически больной. Кстати, случается, что человек начинает плакать, если к нему прикасаются, а для него это непривычно. Когда начинают подключать его тело к мозгу.

Бекман больше не ходила туда. Вместо этого пошла к другому врачу, который выписал ей несколько упаковок диклофенака.

— Займитесь спортом, — посоветовали ей. — Это единственное, что помогает. Ходите в тренажерный зал, плавайте.

Конечно, она поплавала пару раз после работы, но потом констатировала, что муки совести из-за пропущенного занятия, на которое у нее совершенно нет времени, не влияют на симптомы стресса в правильном направлении. Однако ее посещали мысли, не поиграть ли с кем-нибудь в теннис, соединив, таким образом, приятное с полезным и избежав пугающего ее культа аэробики.

В молодости Бекман много играла в теннис. Иногда ей не хватало физического напряжения. Чувства, что находишься в настоящем. Она могла бы, например, спросить кого-то из коллег. Но у большинства из них, кажется, уже сложились свои привычки. И как бы ни нуждалась в компании для своих потенциальных занятий спортом, заниматься на велотренажере или ходить на йогу она была не готова.

Она невольно задавалась вопросом, играет ли Кристиан Телль в теннис. Ей нравился Телль — как коллега. Они были, так сказать, совместимы. И хотя он иногда мог быть резким, она чувствовала, что он ее уважает. Однако мысль общаться с Теллем в нерабочее время представлялась абсурдной.

Пожалуй, Кристиан Телль как частное лицо вообще казался абсурдным — если такой Телль существовал в принципе. Он никогда не говорил на работе о своей частной жизни. Проще было поверить, что у него нет ничего существенного помимо работы. Хотя, с другой стороны, что ей об этом известно? Ничего.

Бекман на мгновение представила себе, что думают коллеги о ее частной жизни. Вероятно, тоже считают достаточно скрытной. Всегда ли она была такой? Она вдруг усомнилась, как обычно сомневалась в том, что происходило в ее жизни до встречи с Ёраном: было ли это в действительности или являлось лишь частью расплывчатого давнишнего сна, который она помнила лишь потому, что другие порой напоминали ей о нем. А теперь, когда ее мама стала терять опору под ногами и медленно погружалась в непонятный мир старческого слабоумия, никто особо не ворошил ее прошлого.

Немногие друзья появились уже после знакомства с Ёраном десять лет назад. По крайней мере раньше она общалась с ними, до того как появились дети и жизнь превратилась в плотное расписание без пробелов.

Да, пожалуй, на работе ее считают человеком закрытым. «Повышенное чувство собственного достоинства» — она часто слышала такую характеристику. Ей это нравилось. Звучало солидно. Но на самом деле это не вопрос характера: Бекман просто-напросто никогда не считала, будто ее частная жизнь достаточно репрезентативна для такого специалиста, как она, какой она сама себя воспринимала и какой, она знала, ее считают другие. Эта стена редко давала трещину.

Однажды, еще до рождения детей, Рене Гуннарссон пришла на работу рано утром и застала заплаканную Бекман в столовой. Ёран к тому моменту уже пару недель как исчез после мучительной ссоры, и, чтобы не оставаться в пустом доме, она приезжала на работу задолго до рассвета. А в ночные часы сидела в своем кабинете и таращилась на дела о разводах.

Когда Рене появилась с объятиями и словами утешения, она совсем расклеилась. Они сидели в соседнем кафе для таксистов, пока не приехали остальные коллеги, и Бекман несколько часов рыдала. Она рассказала, какой одинокой чувствовала себя все эти годы, живя с Ёраном, как все менее походила на того человека, которым сама себя считала, а была вместо этого кем-то ей незнакомым и несимпатичным.

Потом она стыдилась не того, что показала свою слабость. Не своих слез. Ей было стыдно, что Ёран снова вернулся домой несколько недель спустя. Что жизнь продолжалась так же, как и до его исчезновения. И что это был не первый и не последний раз.

Нет, она никогда бы не доверила кому-то свою частную жизнь. По крайней мере никому из тех людей, чье уважение ей важно сохранить.

Женщина с внутренней силой — ведь ей, наверное, хотелось бы, чтобы ее рассматривали именно так, — не тростинка, колеблющаяся на ветру, и не лакмусовая бумажка, отражающая настроения другого человека. Не то что она успешная на работе, но в остальном совершенно подневольная. Когда дело касалось любви, она воспринимала себя именно так.

Женщина с чувством собственного достоинства принимает правильное решение, чтобы потом его придерживаться, какой бы одинокой себя ни чувствовала. Как бы больно ни было сознавать, что совместная история внезапно осталась в прошлом.

В сумочке зазвонил мобильный. Она выбежала в коридор и выругалась, не успев ответить на звонок. Пластиковые кухонные часы показывали, что пора будить детей. Старинные настенные часы, доставшиеся ей от дедушки, большую часть их совместной жизни с Ёраном пролежали в ящике в подвале, поскольку Ёран считал их некрасивыми. Часы были первым, за что она бралась в те периоды, когда Ёран не жил дома. Как только он в гневе удалялся, упаковав сумку и резко рванув машину с места, а она еще больше злилась, чем расстраивалась, и чувство свободы еще было сильнее одиночества, она вешала дедушкины часы.

Когда она думала об этом, такой молчаливый триумф казался ей безумно печальным. Много раз она собиралась выбросить часы и нарушить сложившуюся схему, но так и не сделала этого. Патетика заключалась не в самих часах, а в том, что они являлись действующим лицом в жизни ее сдерживаемых чувств. Она орала на Ёрана так, что соседи вызывали полицию, а ей приходилось прятаться в подвале, чтобы патрульный экипаж случайно не узнал ее.

Очевидно, невысказанная правда, как болезненная опухоль, проросла у нее вдоль всего позвоночника.

Поднимаясь вверх по лестнице, она слышала его громкий храп, несущийся из гостевой комнаты. Сегодня он тоже не мог отвести детей в садик. Отводить должна была она, и, значит, опять опоздает на работу.

Стоя перед комнатой Юлии и Сигрид, она заметила, что пропущенный звонок был от Андреаса Карлберга, и набрала его номер.

— Я еду в Бьёрсаред, буду допрашивать соседей, — сообщил он.

— Хорошо, я немного задержусь.

Она зажмурилась. Из детской донесся рев двухлетней Сигрид. Она не любила возвращаться из сна в действительность.

— Я встречу тебя там, — успела крикнуть Бекман прежде, чем связь прервалась.

Она открыла дверь, и ее встретил теплый золотистый свет звезды адвента. Пахло маленьким ребенком.

Войдя в дом с мороза, они словно бы ударились о стену тепла. В гостиной, на просиженных диванах, обитых зеленым плюшем, двое простуженных полицейских наслаждались жаром камина. Дом Мулинов выглядел как обычное жилище старых людей — аккуратным, но загроможденным. Наполненным памятными или случайными безделушками. Мебель разных эпох и стилей. Торшеры с низковаттными лампочками и поблекшие ширмы; рождественские украшения, а поверх всего — тонкий слой пыли. Словно воспоминания всей жизни собрались в трех комнатах, на кухне и чердаке. Да так оно, наверное, и было.

Несмотря на ранний час, госпожа Мулин накрыла богатый стол: имбирное печенье, булочки с шафраном, пирожные из песочного теста. Слоеные пирожные она испекла сама. Карлберг взял полосатое произведение кондитерского искусства скорее из вежливости, чем от желания сладкого, и только собирался откусить кусочек, как вдруг почувствовал слабый, но безошибочный запах плесени. Он положил пирожное обратно на блюдо и подумал, что ему еще не раз придется отвергнуть несъедобное пирожное, пока хозяйка зачем-то пойдет на кухню.

Дагни Мулин плотнее закуталась в вязаную кофту, с трудом опустившись в кресло напротив Бекман.

— Прохладно здесь, не правда ли? Я попрошу Бертиля сделать потеплее.

— Нет, спасибо, не надо, — ответил Карлберг, уже ощутивший на верхней губе капельки пота. Камин, вначале дававший ощущение тепла и гостеприимства, постепенно уничтожал остатки кислорода в комнате.

Из тени приплелся Бертиль Мулин. Он прибавил тепла на электрической батарее, расположенной рядом с диваном, на котором сидел Карлберг, и тот стянул пиджак.

— Я ни на секунду не подумала, что Ларс мертв, — сказала Дагни Мулин, когда супруг уселся в плетеное кресло, стоявшее у самой двери, словно ему требовался путь к спасению. — Во время твоего прошлого прихода. Могу я обращаться к констеблю на «ты»?

— Конечно. Зовите меня Андреас. После моего визита к вам у нас тоже прибавилось ясности, но по-прежнему остаются вопросы. Вам уже известно, что Ларс Вальц был убит неизвестным преступником. Мы знаем, что он, то есть преступник, приехал на машине. Поэтому связались со всеми жителями этого округа — преступник должен был ехать по здешней дороге вечером или в ночь на двадцатое число. Вам ведь видно усадьбу Эделля с веранды. Мы хотим убедиться, что вы не заметили и не услышали ничего особенного, кроме того, о чем уже рассказали в прошлый раз.

Он говорил медленно и отчетливо, чтобы усилить значение своих слов. Дагни Мулин покачала головой.

— Как я уже сказала, мы спали. Окна нашей спальни на втором этаже выходят на заднюю сторону. Мы не слышим и не видим ни машин, ни чего другого на дороге. И даже если бы видели… У него была мастерская, у Вальца. Мы не могли обращать внимание на все машины.

Карлберг был вынужден это признать и попытался пойти другим путем.

— В прошлый раз вы сказали, что хорошо знали Эделлей. Лисе-Лотт и ее первого мужа.

— Томаса? Да. В былые годы он часто сидел у нас в подвале. У Свена, нашего сына, была там каморка рядом с котельной. Там они и собирались. Знаешь, молодые не желают, чтобы их трогали. По крайней мере когда становятся постарше. Тяжело осознавать, что они хотят только, чтобы у них не маячили перед глазами. Это первый шаг к разрыву. Понимаешь, что скоро потеряешь их. А потом видишь слишком редко. Андреас, а у тебя есть дети?

— Гм, нет. То есть вы хотите сказать, что ваш сын общался с Томасом Эделлем? Когда это было?

Дагни Мулин улыбнулась, словно сочла вопрос нелепым.

— Они ведь жили по соседству. В детстве и в юности. Они были одногодки и, естественно, встречались. В детстве их, можно сказать, отправляли друг к другу. До ближайшего дома, где были еще дети, слишком далеко, а раньше ведь не возили детей туда-сюда на машине только для того, чтобы они могли поиграть. Нет, тогда они играли с тем, что имелось под рукой, или в лучшем случае с детьми из соседних усадеб. У Свена это был Томас — не самый худший вариант. В детстве они свободно играли тут, в усадьбах. Катались на велосипедах. Делали машины из коробок. Понимаешь, все эти детские развлечения.

— А потом? — вклинилась Карин Бекман. — В подростковом возрасте, например?

Дагни Мулин выглядела недовольной.

— Ну что сказать? Какая же мать знает, что у подростка на уме? У них были мопеды, они постоянно на них ездили. Вместе с мальчишками из окрестностей, не помню уже, как их звали, бог его знает. В таком возрасте нужно радоваться уже тому, что не забыл самого главного.

Она замолчала и бросила взгляд на мужа. Тот включил телевизор без звука. На экране шли парламентские дебаты, и лидер Умеренной партии отражался в закопченном стекле книжной полки из красного дерева. Дагни Мулин без конца перебирала пальцами по краю стола, потом наклонилась вперед, чтобы удостовериться, что батарея включена. Она поставила регулятор на максимум и с облегчением откинулась в кресле, словно выполнив успокоительный ритуал.

— Томас был немного нескладный, не скрою. Свен — добрый мальчик, но его легко было повести за собой. Иногда я волновалась, что Свен вместе с Томасом попадет в какие-нибудь неприятности. Не потому, что в нем было зло, нет. И в Рейно тоже нет. Но мальчишки есть мальчишки. Кажется, в те годы они иногда активно развлекались. Все нужно было попробовать и пережить. Констебль и сам наверняка знает. Констебль ведь не такой взрослый, чтобы уже все забыть.

Нагретая пыль начала распространять запах гари. Карлберг испытал приступ паники, когда ему показалось, будто он потерял способность моргать. Веки словно присохли к глазным яблокам.

Бекман быстро перехватила инициативу, поскольку авторитет Карлберга был, кажется, подорван.

— Что конкретно имеет в виду госпожа Мулин? Алкоголь? Драки? Не могли бы вы уточнить?

Дагни Мулин беспокойно заерзала и сжала губы в нитку.

— Да! Возможно, что был алкоголь и какие-то драки, но это ведь происходило в молодые годы. Томас скончался, — строго сказала она. — Он унаследовал усадьбу и женился, прежде чем с ним случилось несчастье. Из него получился настоящий мужчина. Да и из Свена тоже.

Она просияла.

— Свен начал с нуля, знаете ли, он давно уже встретил подругу и купил дело. Ферму по разведению норок, в Дальсланде. С подругой он взял и двоих ее детей, мальчика и девочку.

Она показала на пианино в соседней комнате, видное в дверном проеме. Действительно, между фарфоровыми гномами там стояла фотография мальчика и девочки. Судя по внешности, у них были азиатские корни.

— Она, кажется, из Таиланда, эта женщина Свена не помню, как ее зовут. Мы никогда не виделись, но прошлой зимой Свен прислал эту карточку. Я рада, что Свен встретил женщину. Кто-то ведь должен за ним присматривать. Да и моложе он не становится. Он хороший мальчик. Они все были хорошими мальчиками.

«Просто мантра, — подумала Бекман. — Хорошие мальчики». Жара заставляла ее постоянно отирать вспотевший лоб, чтобы челка не приклеилась к нему. Не зная, что ее ждет, она надела холодным утром кашемировый свитер поверх слишком откровенной майки, и теперь не могла ни снять свитер, ни выдержать такую жару. Ей показалось, что Дагни Мулин заметила ее страдания и улыбалась про себя. С каждым вдохом нос закладывало так, словно она сидела в бане. Она едва могла следить за своими мыслями.

— Что вам известно об отношении Рейно Эделля к Лисе-Лотт Эделль? — спросила она.

Не отрывая взгляда от Мулин, краем глаза она уловила чуть заметное удивление Карлберга. Возможно, он собирался выстроить разговор по-другому, но сейчас ей было наплевать. Только бы выбраться из этого удушающего зноя во влажное декабрьское утро, на свежий воздух — пока она еще жива.

Бертиль Мулин на секунду оторвался от телеэкрана и встретился взглядом с Бекман поверх блюда с пирожными.

— Он просто ненавидит ее.

После этого он прибавил звук и снова вернулся к парламентским событиям в Русенбаде.