Замерзшее мгновение

41

1995 год

Пока он не увидел ее на лестнице — ненакрашенную, лохматую, страшную, как Баба-яга, — мысль о Сульвейг вызывала у него желание загнать иголки в мозг, только бы не думать о ней.

Он представлял себе, что будет скрываться годами, а потом, лет через двадцать, они случайно встретятся на улице. Только так она могла присутствовать в его сознании. В мыслях он представлял, что ему двадцать пять, он в бежевом летнем костюме, позволяющем ему излучать уверенность, которая, как он думал, приходит с возрастом. Почему-то эта сцена всегда происходила в Вилластадене, рядом с одним из входов в парк Аннелунд. Он берет ее узловатые серые руки в свои, а она шепчет: «Я потеряла тебя из-за своей глупости, Себастиан. Позволь мне не потерять тебя вновь».

И он, конечно же, простит ее. В одной из версий она говорила: «Я искала тебя по всему миру», — но это было уже совсем невероятно. У Сульвейг ни за что не хватило бы сил проехать по миру, да и единственным местом, где он мог спрятаться, сбежав, была квартира Брассе. Из всех его знакомых только Брассе имел свою квартиру.

Если бы он пошел к Кристеру, мама Кристера позвонила бы Сульвейг уже на следующий день. Кроме того, мама Кристера, да и любая другая мама тоже, не позволила бы ему прийти с рюкзаком и остаться жить.

Учитывая, что существование квартиры Брассе не было тайной, Сульвейг стала бы искать в первую очередь у него, и ей не требовалось для этого обойти весь мир. Реши она искать его, как решала в его мечтах.

И она действительно решила. Она нашла его. Как бы ни был тяжел груз его вины, все равно отыскала. Необычайно теплая энергия заструилась по его телу, и он вдруг понял, что до сих пор мерз. Он не знал сколько, но когда усталая баба-яга посмотрела на него, ему странным образом показалось, как будто он сел в горячую ванну после похода на лыжах в метель.

— Что ты здесь делаешь? — все равно сказал он, чтобы удостовериться, не будет ли она обвинять его в убийстве и не бросит ли бомбу в засранную однокомнатную квартирку Брассе.

— Они заставили меня подумать, прежде чем я приму решение, — тихо произнесла Сульвейг. Она выглядела как ребенок, такая худая в этих грязных, вытянутых на коленках лосинах и светло-желтой длинной вязаной кофте, плоско лежавшей на груди. На ногах у нее были кроссовки, когда-то белые, тонкие резиновые подошвы которых практически полностью стерлись. Даже морщины на лице, за клочьями серых волос, не позволяли ей выглядеть как женщина средних лет.

— Ты, наверное, до смерти замерзла, — показал он на ее ветровку и кроссовки.

— Они заставляли меня подумать, — снова произнесла она, — хочу я отключить Мю или нет.

Голос стал выше и сорвался на фальцет. По лестнице разнеслось эхо. Он услышал, как внизу открылась входная дверь и кто-то стал подниматься.

— Ты зайдешь или как? — спросил он, обрадовавшись, что Брассе нет дома. Сульвейг с неожиданной решимостью вошла в маленькую прихожую. Она стояла так близко, что он чувствовал ее дыхание — леденцы от кашля и какой-то химический запах. Она так сильно стиснула его руку, что остались синяки в форме ее пальцев.

— Они думают, что я убью собственную дочь. Они ничего не знают. Обо мне. О Мю. Я сказала, что не буду думать об этом. Но они хотели, чтобы я поехала домой и подумала. Они сказали, что только я могу решить.

— Она ведь на самом деле уже мертва, мама. Ведь ее мозг умер, — сказал Себастиан.

Он не успел среагировать — так молниеносно она выпустила его руку и дала ему пощечину; щеку будто обожгло огнем. Сульвейг зарыдала и бросилась ему на шею. Запах леденцов от кашля сменился запахом маминых волос. Он не был ни плохим, ни хорошим, этот запах — просто мамины волосы. Она рыдала.

Он закрыл глаза и выдавил пару слезинок.

— Теперь мы должны бороться, Себастиан, — сказала она.

Ее волосы попали ему в рот. Вдруг он вспомнил, как назывался комикс: «The Living Dead». «Живые мертвецы».

Он снова переехал домой.

Ночью Сульвейг пришла к нему в комнату. Раньше она никогда этого не делала.

Он спал без сновидений, но проснулся в панике, с ощущением, будто чья-то рука сжимает его горло и не дает дышать. Это не могли быть руки Сульвейг, потому что она находилась в дверях, в другом конце комнаты. В коридоре горела лампа. С кровати, стоявшей в темном углу, Сульвейг казалась просто силуэтом: длинные волосы свисали над узкими плечами, как кучки травы.

Он попытался выровнять дыхание и обещал себе впредь спать со светом. Он еще не знал, как вести себя с Сульвейг, осуждает ли она его. Сидит ли на лекарствах. Полностью ли она все понимает.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

На этот раз она не ответила, просто стояла и, кажется, покачивалась. Словно в комнате дул ветер, а ей не хватало сил противостоять ему. На мгновение он подумал, что она пьяна.

— Мама, — снова сказал он и услышал, насколько просителен его голос. Себастиан ненавидел просительный голос. Он хотел встать, подойти к ней и почувствовать, что давно уже не беззащитный ребенок. Напомнить себе, что перерос ее на голову, быть более защищенным, одетым. Увидеть ее лицо. — Мама.

— Ты бы знал, каким испуганным выглядишь, когда я смотрю на тебя, — произнесла она голосом, напоминающим тонкий, треснутый фарфор. — Ты боишься меня, мой мальчик. Потому что думаешь, будто это из-за тебя Мю поехала в ту ночь, когда все случилось. И знаешь, что мне известно, как ты отказался поехать с ней, и поэтому она умерла одна в лесу. Ты думаешь, что с таким же успехом мог сам изнасиловать и убить ее. Не важно, кто нанес последний удар. Важно, кто ударил первым. Об этом ты думаешь. Поэтому боишься.

Себастиан уставился на силуэт, чтобы увидеть, не приближается ли тот к кровати, но он неподвижно стоял в дверях, перестав качаться. Слова, кажется, придали слабой фигуре сил.

— Ее не изнасиловали, — тихо сказал он. — Она упала и ударилась головой о камень.

— Тебе не надо бояться, но я говорю так, как говорила, когда ты был маленький, Себастиан. — Мать медленно повернулась к коридору, и на мгновение он различил ее профиль со слабым подбородком. — Ты должен признаться, а не делать вид, что ничего не происходит. Когда ты делаешь вид, будто ничего не происходит, я сержусь. Ты же не хочешь, чтобы я сердилась? Ты ведь все, что у меня теперь осталось. Мы должны держаться вместе.

Голос пропал, когда она закрыла дверь в свою спальню. Себастиан зажег ночник и бессмысленно уставился на коврик в виде рыбки, пытаясь дышать ровно. Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем он обратил внимание на звук секундной часовой стрелки.

Осознание того, что хотела от него рука, сжавшая горло, начало обретать форму.

Коврик в виде рыбки скользнул в сторону, обнажая пятно на линолеуме, точно такой же величины, как перед кроватью в Рюдбухольме. Он подумал, что это удивительно и, вероятно, является тем знаком, которого он ждал, сам того не зная.

«Что было сначала: ковер или пятно? — монотонно бубнил он про себя, пока сердце не перестало бешено колотиться в груди. — Что первично, курица или яйцо, ковер или рыба?»

Очнувшись, он решил, что должен искать еще знаки. Для этого ему нужно отправиться в больницу.

Он торопливо оделся, выскользнул в коридор и надел ботинки и куртку. Дверь в комнату Сульвейг была закрыта, однако из-под нее пробивался свет. Он напряженно прислушался, но не смог понять — или мать так глубоко спит, или это его собственное затрудненное дыхание; в этой квартире он не контролировал свое тело.

Как только он вышел из дому, сердечный ритм начал восстанавливаться. Когда его окружил неоновый свет пустых городских улиц, он перестал бежать и выплюнул изо рта привкус крови.

Как он и ожидал, никто не присматривал за человеком с умершим мозгом.

— Ничто, когда-либо совершенное, никогда не будет иметь никакого значения, — бормотал он. — Так зачем же смотреть?

Мю лежала в палате одна, окруженная аппаратами, поддерживавшими в ней жизнь. Желтоватый ночник был милостиво включен для родственников или, может, для ночной медсестры, которая рано или поздно должна совершить обход: проверить вдохи и выдохи респиратора, проконтролировать мониторы, сообщавшие, как себя чувствуют живые мертвецы. «The Living Dead».

Шансы на то, что медсестра появится в течение ближайшего получаса, слишком малы. А через полчаса его уже здесь не будет.

Себастиан взял вялую руку, лежавшую на одеяле, и удивился, насколько она теплая, — поразительно, как врачам удается столь успешно поддерживать в теле жизнь. Они наверняка гордились собой, эти доктора, протянувшие трубки через тело его сестры. Они ведь ничего не знали.

Не знали о границе между жизнью и смертью, о бесконечном страхе и неприкаянности. Не знали, каково это — не найти себе места, потерять право на этот мир, не имея возможности войти в следующий, царство мертвых, потому что другие своим решением привязали тебя за руки и за ноги, чтобы помешать оторваться и освободиться.

Он напомнил себе, что, согласно комиксу, в состоянии пограничного человека есть один особенно мучительный аспект — пограничная страна была интегрирована в обычный мир.

Ему показалось, что это Мю шепчет ему:

— Пограничные люди, эти несчастные, незримы, но каждую секунду вокруг нас — они нас видят, а мы их нет. Поскольку невозможно уловить разницу между обычным умершим и живым мертвецом, даже для самого живого мертвеца, — они постоянно боятся друг друга: неприкаянность рождает страх. Боязнь рождает страх. Страх рождает бессилие. Бессилие рождает злобу, и живые мертвецы кипят от гнева, но не могут никуда его направить, потому что невидимы для всех, кроме себе подобных, и отчаянно боятся друг друга. Они могут выместить свою злобу только на собратьях по несчастью, и нет боязни хуже, чем неведение о чем-то ужасном.

Что первично: ковер или пятно? Нет ничего страшнее бесконечной оторванности от мира.

Он никогда не будет так уверен, как сейчас. Он не сможет жить дальше, если позволит липкому страху встать на своем пути.

Его слабых попыток подготовиться оказалось более чем достаточно: все получилось легче, чем он себе представлял. Когда шум респиратора затих и последний вздох прозвучал как «прощай», он ответил: «Прощай, Мю». Последним знаком стала неожиданная легкость дыхания, и он уверился, что поступил правильно.

Мю покинула пограничную страну и вступила в царство мертвых.