Замерзшее мгновение

63

В детстве Сейя бывала в Буросе в гостях у тети.

Помимо этих семейных посиделок она еще лишь раз оказалась здесь: приехала со своим бойфрендом-изменщиком и еще несколькими малознакомыми парнями послушать группу, которая ей не особо нравилась, в грязный, довольно страшный клуб, находившийся рядом с этим городом, навевающим тоску.

Подобные поступки были характерны для подросткового периода: общаться со случайными людьми, ходить в бары и на вечеринки, где ей не было весело. Слушать музыку, которую она иногда не понимала, только потому, что так делают все. Втайне слушать другую музыку. Удовлетворять парней в благодарность за то, что они ее хотели.

Она попробовала думать в другом направлении. «Какое счастье наконец-то, после тридцати, научиться говорить „нет, спасибо“ в ответ на то, что тебе не нравится». Нет, спасибо — не ходить на скучные вечеринки со скучными, занятыми собой людьми. Нет, спасибо — не участвовать в безумной гонке за богатыми, успешными и востребованными.

И теперь она действительно достигла этого.

Она была вынуждена сконцентрироваться на управлении машиной. К числу ее положительных качеств не относилось умение ориентироваться в незнакомых городах. На нужную улицу она попала в общем-то благодаря случайности, а не карте города, разложенной на коленях. Она опустила в парковочный автомат деньги за час — больше времени это вряд ли займет.

На лестнице Сейя засомневалась и решила подумать еще раз.

Она знала, что не зря стояла у этого клуба двенадцать лет назад, когда начали падать первые снежинки. Она тогда встретила Мю, и у нее появилось дурное предчувствие. И судьба распорядилась так, что она одной из первых увидела мертвое тело у мастерской Томаса Эделля.

У нее не было готового плана. Кристиан в гневе обвинил ее в том, что она вступила с ним в связь со скрытым умыслом. Если у нее и был умысел, то он неизвестен даже ей самой. Может, любовные отношения — всеохватывающее счастье которое она испытывала тогда, острая тоска, ощущаемая сейчас — также были знакомы? Один из тех знаков, которые и привели ее в единственную точку к единственному решению: она должна разобраться в этой истории и сделать ее понятной. А значит, следует об этом написать. И она могла это сделать, лишь написав.

Мю пришлось умереть. Не только потому, что ее загнали как лисицу на охоте, — никто не пришел ей на помощь. Она могла бы выжить, если бы ее тело не потеряло слишком много крови. Прежде чем холод изгнал последние жизненные силы.

В этом и заключалась ее вина: она пренебрегла Мю. Была слишком слабой и не решилась послушаться своего предчувствия или поговорить с полицией. Презрение, которое окружающий мир проявил к Мю, позволив трем мужикам, отнявшим у нее жизнь, расхаживать на свободе. Но только до сих пор — об этом позаботился убийца. В каком-то смысле Сейя могла понять того, кто взял справедливость в свои руки. Иррациональное и примитивное чувство зависти лежало в основе любопытства, приведшего ее к неприметному кирпичному дому, перед которым она сейчас стояла. Она завидовала Мю, которую кто-то любил так, что совершил убийство, чтобы восстановить ее доброе имя. Завидовала убийце, который в своем гневе предпочел что-то сделать, чем скрывать его, терзая душу.

Своей работой она собиралась восстановить имя Мю и таким образом искупить часть своей вины. Она хотела написать глубокий криминальный репортаж. Она же журналист — хорошо, будущий журналист, — и напишет историю с уникальной позиции участника событий. Действующего лица, хотя и второстепенного.

Она не представляла, как нужно действовать, но для достоверного описания Мю ей следовало поговорить с теми, для кого Мю была важна. С семьей: ее мамой, женщиной, кажется, самой ее большой любовью, и тем человеком, с которым она проводила большую часть времени.

Йон Свенссон, друживший с приятелем Ханны, был немного знаком с Мю в Буросе. Но, начав учиться в Высшей народной школе, они стали друзьями, близкими друзьями, или «настолько близкими, насколько позволяла им Каролин».

Это он так выразился. Он долго говорил о Мю и Каролин. «Их любовь была примечательной», — сказал он.

Стоя перед дверью, Сейя глубоко вдохнула. Она все еще могла передумать. Могла позвонить Кристиану, переступив через горечь, возникшую в ней после их гневного расставания, и сделать новую попытку заставить его сесть и выслушать ее. Найти время послушать, как она пытается сложить кусочки воспоминаний, которые вместе с любопытством и неясными чувствами вели ее вперед, к чему-то трудноопределимому.

Но она постучала. Дверь сразу же открылась. Высохшая женщина, стоявшая на пороге, должно быть, видела ее в глазок и ждала. У Сейи сразу же возникло неприятное ощущение.

Извинение прозвучало неубедительно даже для нее самой.

Она сказала, что хочет поговорить о Мю. Что была скорее случайной знакомой, чем близким другом, но ей нужна помощь, чтобы разобраться в произошедших событиях.

— У вас, наверное, тоже много вопросов. Не буду давать вам ложную надежду: мне не много известно. Но я… хотела бы написать о Мю, о том, что случилось. Потому что я знала ее. И, мне кажется, кто-то должен это сделать. То есть… я только хотела бы немного поговорить. О Мю.

Она умолкла. Женщина стояла неподвижно. Возможно, она внимательно слушала Сейю, пыталась угадать малейшие оттенки выражения ее лица. Но взгляд, скорее, был устремлен вдаль. Словно она находилась в собственном мире, закрытом для Сейи.

— Надеюсь, я не сильно разбередила ваши раны своим приходом, — неуверенно закончила Сейя, не получив ответной реакции. — Можно мне зайти ненадолго?

Это было сказано достаточно ясно. Женщина исчезла в квартире, ожидая, очевидно, что Сейя последует за ней.

Оставшись одна в коридоре, Сейя медленно расшнуровала ботинки. Осмотревшись, она поняла, что женщина не могла жить в квартире одна. На полке для обуви стояли две пары мужских ботинок и несколько пар женской обуви, по размеру не подходившей такой маленькой женщине. На вешалке висело красное пальто, которое, очевидно, достало бы до пяток и высокой Сейе.

Пахло дымом, какой-то сладкой приправой и завядшим букетом срезанных цветов — запах гнили. Сейя вдруг почувствовала немотивированный страх. Совсем недавно она горько обвиняла себя в том, что в серьезный момент своей жизни не прислушалась к внутреннему голосу. Нельзя еще раз пропустить сигналы, посылаемые телом. Но она все равно пошла во мрак квартиры.

В традициях семидесятых вход в квартиру и туалет располагались в разных концах коридора, а по сторонам от него расходились двери в комнаты и кухню. Поскольку все они были закрыты, в коридоре царила темнота.

Гранит села в кресло у окна в гостиной. Сейя, поколебавшись, протиснулась к дивану. Комната была просто-таки забита мебелью.

Она устроилась напротив женщины, повернувшейся лицом к окну, хотя шторы были закрыты и пропускали только полоску света, падавшего на ее тощие ноги, носки Сейи и дальше на паркет. Осколки разбитой фарфоровой фигурки лежали на полу в тени кресла, образуя неровный круг.

— Вы сказали, что знали Мю? — без всякого выражения произнесла женщина, по-прежнему глядя на занавески.

— Я была с ней немного знакома, — ответила Сейя. — Мы иногда встречались и разговаривали. Мы нравились друг другу. Я хочу сказать, она нравилась мне. И кажется, я нравилась ей. По-моему, мы были довольно похожи.

Женщина медленно повернулась к Сейе. В бесцветных глазах что-то промелькнуло.

— Она нравилась вам?

Нижняя губа задрожала, и слезы потекли по щекам. «Боже мой, — подумала Сейя. — Она по-прежнему сломлена, после всех этих лет. Она не пережила смерть своей дочери». И хотя естественно, что после такого можно не оправиться до конца жизни, что-то подсказывало Сейе: перед ней лишь останки человека, результат потаенной печали и горечи.

Сколько ненависти и гнева может вместить человеческое тело, не рассыпавшись при этом как карточный домик? Особенно такое тщедушное тело: она весила максимум килограммов сорок.

«Она не решается делать резкие движения». Сейя вдруг поняла: эта женщина застыла, чтобы не рассыпаться на куски! В душе у нее так много нереализованной ненависти, что она боится взорваться и отравить ею землю. Она думает, что малейшее движение, малейшее осознанное чувство может перерасти в катастрофу. И она что-то знает. Она знает.

Теперь Сейя окончательно поняла цель своего прихода, несмотря на противодействие и дурные предчувствия. Она должна получить ответы.

Наклонившись вперед и взяв руку Сульвейг Гранит, она почувствовала, как в крови резко повысился адреналин.

— Да, она мне очень нравилась. Трудно было не любить ее. Она казалась честным человеком.

Женщина вздрогнула от прикосновения, но не сразу убрала руку. Она закрыла глаза, слезы текли по щекам и капали на грудь, на грязную рубашку.

Какое-то время они сидели, окруженные звуками повседневной жизни. Где-то в доме работало радио. В подъезде сосед выбросил в мусоропровод пакет со стеклянными бутылками. Они слышали, как бутылки ударились об пол в мусоросборнике. Соседская дверь со стуком закрылась, в замке повернулся ключ.

Сейя была рада звукам.

Через какое-то время Сульвейг отерла слезы рукавом. Не спрашивая, неуверенно поднялась и пошла на кухню. Слышно было, что она ставит кофеварку.

— Можно я запишу наш разговор? Я только возьму диктофон.

Сейя сразу же пожалела о вопросе, подумав, что это может разрушить шаткий мостик, возникший между ними, но Сульвейг промямлила: да, Сейя может записать их разговор и делать заметки.

Куртка Сейи лежала там, где она ее оставила, на подлокотнике кресла в коридоре. В кармане был диктофон.

Запах органических отходов стал более интенсивным, у нее даже тошнота подступила к горлу. Она поискала взглядом его источник, но обнаружила лишь бумажный пакет, засунутый под низкий столик перед зеркалом. Из пакета высовывались грязные тряпки и куртка в коричневых пятнах — пятнах крови? Сейя заставила себя собраться: женщина была издерганной, но ведь хотела рассказать. И она сама этого хочет.

Сейя слышала, как Сульвейг ходит из кухни в гостиную.

Как только Сейя вернулась, женщина начала рассказывать. Говоря о Мю, она не скупилась на слова, рубленые фразы исчезли. Словно опасение забыть Мю страшно ее пугало, и лишь повторение одного и того же могло гарантировать Мю место в памяти.

Сейя была рада, что работает диктофон. Она скоро потерялась в рассказах Сульвейг. Иногда ей казалось, что речь идет о ней самой, — будто Сульвейг тайно наблюдала за ней с самого момента ее рождения.

Между ее собственной матерью и женщиной, сидевшей здесь в кресле, практически не было сходства. И все равно Сейя порой идентифицировала себя с Мю.

В какой-то момент они слились в одно перед внутренним взором Сейи.

Ее поразило, что эта на первый взгляд отталкивающая и не вполне психически здоровая женщина смогла нарисовать столь духовно целостный портрет своей юной дочери, когда ее не стало. Конечно, это была идеализация, но ведь именно так мы обращаемся с нашими мертвыми. У нее вдруг возникло ощущение, что Сульвейг Гранит узнала свою дочь только после ее смерти.

— Я слышала от… одного друга Мю, что она встретила кого-то, с кем жила вместе пару лет до того, как… ее не стало. Кого-то, с кем у нее действительно были серьезные отношения. Может, вы могли бы что-то о ней рассказать. Она интересует меня потому, что…

Сейя вздохнула.

— Я скажу все как есть.

Слова текли из нее, и она уже не могла справиться с этим потоком. Страхи ушли в сторону. Она была слишком заинтересована в реакции женщины.

— У меня есть приятель… Я говорила с человеком, посещавшим ту же Высшую народную школу, что и Мю. Он довольно неплохо знал и ее, и ту женщину, вместе с которой была Мю, Каролин Селандер. Он сказал, что она любила Мю, любила так сильно, что, казалось, хотела владеть ею.

В первый раз с тех пор, как Сейя включила диктофон, у Сульвейг Гранит забегали глаза, и она снова повела себя так, словно на нее нападают со всех сторон. Сейя предположила, что Сульвейг неловко за лесбийские отношения дочери — может, это пятнало идеальный образ. Или дело было в другом. Перед глазами вдруг появилось длинное пальто, висевшее в коридоре.

Сейя сглотнула. Она влезла в это с головой. Теперь ей нужно вылезти.

— Я просто подумала, что если эта женщина была так важна для Мю, а Мю была так важна для нее, то, может, мы поговорим о ней? Для моего рассказа.

Последние слова она добавила извиняющимся тоном. Сульвейг уже была выбита из колеи, глаза сузились в щелки, она крепко обхватила себя руками. Мостик между ними исчез. Сейя не решалась даже подумать о том, что стало причиной внезапного замешательства женщины.

— Наверное, мне нужно идти, — сказала она, пытаясь казаться спокойной, хотя сердце бешено билось в груди.

— Нет, останьтесь! — воскликнула Сульвейг неожиданно окрепшим голосом. — Я спрошу у нее!

Тонкие пальцы, сжавшие запястье Сейи, были холодными и обладали неожиданной силой.

— Я… ей позвоню.

— Позвоните ей?..

— …Конечно, вы сами поговорите с Каролин.

Гранит изменила тон, и говорила мягко, убеждающе. «Боже, она совершенно ненормальная».

Сейя не решилась отказаться. Краем глаза она отметила, что они находятся слишком высоко, чтобы она могла выпрыгнуть из окна, если у женщины вдруг начнется припадок. Ей действительно нужно выбраться из квартиры. Есть надежда, что телефон стоит на кухне, тогда она могла бы выскользнуть в коридор и схватить свои ботинки, пока Сульвейг Гранит звонит. «Пакет в коридоре, куртка. Кровь».

С непонятно откуда взявшимся инстинктивным страхом она обнаружила, что Сульвейг не собирается выпускать ее запястье. Хватка только усилилась, а голос, наоборот, стал мягче.

— Пойдемте со мной, я позвоню. Может, вы сами поговорите с ней. По крайней мере чтобы назначить время.

Сейя кивнула. Во рту у нее пересохло. Нужно мыслить отчетливо. Она выше и крепче сложена, чем эта женщина, но та в своем безумии могла оказаться сильнее.

«Главное — сохранять спокойствие, успокоить Гранит. Попытаться отговориться».

Словно мать, потерявшая терпение из-за своего упрямого ребенка, Сульвейг толкала Сейю все дальше в глубину темной квартиры.

Мозг Сейи лихорадочно работал. Она попыталась обернуться, чтобы встретиться глазами с Сульвейг. Голос стал пронзительным и сорвался на фальцет, а потом застрял в горле.

— У меня ведь есть ее имя. Я позвоню ей из дома, я… достаточно будет, если…

Они миновали кухню со старомодным телефоном на столе. Сейя всерьез запротестовала, рванулась, чтобы освободиться, но Сульвейг рывком распахнула дверь куда-то, где, судя по затхлому запаху старой одежды, должна была находиться гардеробная.

Удар коленом по копчику швырнул Сейю вперед, в темноту, на что-то жесткое и податливое одновременно. Боль острыми стрелами взлетела по спине к затылку.

Ей удалось слегка повернуть голову и разглядеть силуэт еще одного человека, стоявшего прямо за Сульвейг и загораживавшего свет из коридора. Потом она получила сильный удар по голове, и все почернело.