Замерзшее мгновение

23

«Вот так — никогда», — подумал Кристиан Телль, найдя тот адрес, который искал.

Дуплексы располагались на поляне в форме подковы, с качелями и песочницами посередине. Это был довольно привлекательный район, сюда ходил трамвай, а доехать до центра на машине можно было за пятнадцать минут.

Телль стоял перед почтовым ящиком, крышку которого украшали узоры в далекарлийском стиле и затейливая надпись «Вальц». Он обернулся и взмахом руки подозвал Гонсалеса, пытавшегося закончить разговор с кем-то по телефону.

Прямая линия выложенных плиток разделяла садик, а на садовую мебель из грязного белого пластика были накинуты чехлы от дождя. «Вот так — никогда». Всю свою жизнь он прожил в центре города и привык к его шуму и ритму. Странно, но без шума он чувствовал себя голым, словно они с городом были единым целым. В моменты растерянности он подумывал о том, чтобы переехать, как и другие, кто перестал пользоваться ассортиментом кафе и баров и вносил вклад в культуру центра города только раз в месяц, платя бесстыдно высокую арендную плату за маленькую двухкомнатную квартиру. Использовать вместо этого свой крошечный капитал для покупки небольшого домика где-нибудь у моря или, может, на горе с видом на окрестности, а не бросать его в пасть жадных капиталистов — владельцев недвижимости. Это большая разница. Может, он даже поступил бы на службу в небольшой полицейский участок где-нибудь в глуши. Расследовал одно убийство за десять лет, и оставалось бы время для другого. Может, начал бы решать судоку?

Эта мысль порой утешала, поскольку он знал, что никогда так не сделает. Конечно, он останется в своей двушке в Вазастане, в паре кварталов от того дома, где родился. Он продолжит снимать, вместо того чтобы стать собственником, ведь мир такой, какой он есть, а зарплата у полицейского просто смешная. Он будет жаловаться на повышение арендной платы, но втайне довольствоваться положением вещей.

Он никогда всерьез не рассматривал себя в другом окружении, и уж определенно не в таком. Карина называла его эстетом, шутила над боязнью стать «обычным шведом» и жить в таунхаусе — но в ее шутках была доля педагогической серьезности: «Эти люди счастливы, и они не хуже тебя».

Он никогда бы не возразил, и все же: они с Кариной не сделали шаг от раздельного проживания к совместному, от съемной двушки к вилле. Причина была в нем. Карина в конце концов упаковала те немногие принадлежащие ей вещи, которые находились в его квартире — в соотношении с проведенными годами получился всего один, неприлично маленький бумажный пакет, — и показала пакет ему, а в глазах у нее стояли слезы: «Вот, Кристиан, почему я ухожу. Вот поэтому!» Это было из-за него — цена устоявшихся привычек и нежелания перемен.

Проржавевшая качалка без подушек на веранде. Жалюзи закрыты на три четверти, и между их полосками можно уловить движение в доме. В тот момент, когда Телль собрался постучать, дверь распахнулась так резко, что ему пришлось отпрянуть, чтобы не схлопотать по лицу.

— Кто вам нужен?

Телль развернул бумажник и показал полицейский жетон.

— Комиссар криминальной полиции Телль. Мой коллега, ассистент криминальной полиции Гонсалес. — Он сделал жест в сторону Гонсалеса, который в несколько шагов пересек лужайку.

— Мария Вальц? Речь идет о вашем бывшем муже.

Если до этого у женщины было невыразительное лицо, то после упоминания бывшего мужа оно окончательно потеряло всякое выражение.

— Что с Ларсом?

— Можно войти?

Она, похоже, взвесила возможность отказать, но, очевидно, решила подчиниться, освободив дверной проем, и повела их через тесный коридор в кухню. Предложила полицейским присесть на кухонный диван. Из кухни была видна комната с овальным обеденным столом, на котором стояли многочисленные рождественские украшения. Большие запотевшие окна с красно-зелеными занавесками выходили на застекленную террасу.

Мария Вальц села напротив Телля. Он откашлялся.

— Мне жаль сообщать вам это, но ваш бывший муж Ларс Вальц был найден мертвым. К сожалению, он умер не естественной смертью.

Натянутая улыбка на лице Марии Вальц застыла и превратилась в гримасу.

— Вы серьезно?

Она покачала головой, словно пытаясь стряхнуть с себя эту страшную информацию. В течение одной долгой минуты на кухне воцарилась тишина. Потом она содрогнулась и всхлипнула.

— Я ведь не хотела, чтобы он умер, — прошептала она.

— Мы понимаем, что вы не хотели, — спокойно произнес Телль.

Она задрожала. Если она и играла, то делала это хорошо. Вдруг до нее дошел смысл сказанного Теллем.

— Не естественной смертью? Вы имеете в виду, что его убили?

— Боюсь, именно так. И потому мы здесь.

Она удивленно взглянула на него.

— Вы что, полагаете, будто я имею к этому какое-то отношение? Это же безумие!

— Нет, скорее надеемся, что вы можете предоставить нам какие-то сведения о своем бывшем муже, способные, так сказать, прояснить картину. Я правильно понимаю, что вы развелись шесть или семь лет назад?

Как раз когда она должна была ответить, в кармане пальто Телля зазвонил телефон. Сейя Лундберг. У него заболело под левым глазом, когда он сбросил звонок и вернулся к Марии Вальц.

— Да, я охотно признаю, что желала бы видеть его мертвым, но…

Она уставилась пустым взглядом на перезрелые груши в фруктовой вазе из красного стекла.

— Поэтому не буду говорить, будто не понимаю, как кто-то мог это сделать. Скажите, комиссар, вас когда-нибудь по-настоящему предавали?

Телль молча встретил ее взгляд, ожидая продолжения.

— С другой стороны, не могу представить, что у кого-то еще есть повод чувствовать себя так по отношению к Лассе. Он был мирным человеком.

Она слегка усмехнулась своему определению, но тут же снова стала серьезной.

— Он был добрым, ответственным и все такое. Хорошим отцом. Потом все обострилось, если вы понимаете, о чем я. Он встретил ту женщину…

У нее потекли слезы, и она, наверное, сама не знала, плачет ли из-за смерти мужа, или одиночество разгорелось в ней с новой силой. Она стиснула зубы, чтобы боль не отразилась на лице.

— Вы, конечно, скажете, что это смешно. Прошло шесть лет, и я должна уже забыть обо всем.

— Мы здесь не для того, чтобы судить об этом, — сказал Телль и сделал паузу, прежде чем продолжить: — Я так понял, вы расстались врагами?

Она в отчаянии покачала головой.

— Он оставил меня в один день. Однажды вечером сообщил, что на следующее утро переезжает и уже заказал машину. Я не получила никакого объяснения, кроме того, что он меня разлюбил. У него уже какое-то время есть другая женщина. «А мальчики?» — спросила я тогда. Им же было десять и двенадцать лет, им требовался отец. А дом? Мы жили тогда в Хувосе. Оставаться одной с детьми в этом доме было для меня слишком дорого. Он знал об этом.

Она решительно вытерла слезы, глубоко вдохнула и медленно выдохнула, чтобы заставить сердце биться чуть спокойнее.

— Он одним движением уничтожил наши с детьми жизни. Словно открылся своей злой стороной. Страдание, которое он причинял, стекало с него как с гуся вода. Он был холоден как лед.

Она умолкла. Телль незаметно кивнул коллеге, чтобы тот продолжил разговор.

— Я понимаю, как вам тяжело.

Гонсалес передвинулся чуть ближе к столу, ища глазами взгляд Вальц.

— Мы также узнали, что после развода у вас было много финансовых разногласий.

— Да.

Она оторвала кусок от рулона бумажных полотенец, стоявшего на столе, и высморкалась.

— Я вроде как считала, что это должно чего-то стоить. Восемнадцать лет совместной жизни и двое сыновей. Если не в плане чувств, то в плане финансов. Это ведь классический вариант: его карьера была важнее, чем моя, я оставалась дома с детьми и поддерживала его в профессиональной жизни. Да вы, наверное, слишком молоды, чтобы понять, о чем я говорю. Но в США это бы так не прошло. Там понимают, что нужно ценить и традиционные женские обязанности. Там уважают семью. А здесь просто разводятся. Вы знали, что в Швеции люди разводятся чаще, чем в любой другой стране мира?

Гонсалес кивнул, хотя никогда не слышал о подобной статистике.

Снова зазвонил мобильный. Телль посмотрел, кто звонит, извинился и вышел в гостиную.

— Ты уже знаешь, или как? — услышал он голос Бернефлуда на другом конце. — Кто заявлял на Рейно Эделля в полицию за преследования целых три раза за последние два с половиной года? Правильно, Ларс Вальц. Мы с Карлбергок пришли к выводу, что это настоящий дьявол.

— Это что-то дало?

— Да, Эделль утверждает, будто у Вальца были отношения с гомиком, который…

— Стоит заниматься этим дальше? — Телль подавил зевок. — А что делают остальные?

— Бекман проверяет распечатки звонков Вальца.

— Домашнего или мобильного?

— Обе.

— Нашла что-то?

Бернефлуд отнял трубку от уха и, чтобы подразнить Телля и продлить напряжение, включил ужасную музыку паузы в звонке.

Через пару минут он снова подключился.

— Снова бинго. Есть один номер, который встречается постоянно, и на мобильном, и на домашнем телефоне, помимо номера сестры Лисе-Лотт. Это номер Кристоффера Закариассона в Вестра Фрёлунде: тот самый гомик! Я возьму его.

— О’кей. Только, Бенгт…

— Да?

— Полегче, ладно?

Бернефлуд был в ударе. Телль приподнял бровь, приятно удивленный неожиданным рвением коллеги.

Он вернулся в кухню, где Мария Вальц уже успокоилась и искала печенье в шкафу.

— В начале он, пожалуй, пытался сдержать обещание — должна сказать это в его защиту. Он звонил иногда мальчикам. Хотел с ними встретиться и все такое. Но они… да… Они были в чувствительном возрасте. И плохо приняли все это, особенно Йоке. Это наш старший. Через какое-то время Ларс, наверное, сдался. Прекратил попытки. Но ведь это неправильно, что человек оставляет своих детей, или как?

Она требовательно посмотрела на Гонсалеса, который послушно покивал.

— Дети имеют право прекратить общаться со своими родителями, но ни в коем случае не наоборот. Нет, самое большое предательство Ларса — по отношению к мальчикам.

— То есть вы хотите сказать, что ваши сыновья не имели контактов с отцом после вашего развода.

— Нет, уже примерно четыре года. Едва ли.

— Когда вы в последний раз видели бывшего мужа? — спросил Телль, стоя на пороге кухни.

Она вздрогнула, словно забыла о его присутствии.

— Это было… я не помню. Довольно давно. Два или три года назад. У нас была встреча у моего адвоката, связанная с продажей дома.

Телль снова подошел к столу, преграждая Марии Вальц дорогу, и задумчиво провел рукой по волосам.

— Боюсь показаться черствым, но у меня сложилось впечатление, что в течение некоторого времени после развода с Ларсом вы вели себя… неадекватно. Как ваше самочувствие сейчас?

Он бесстрашно встретил ошеломленный взгляд Марии Вальц. Она резко поднялась и почти силой заставила его подвинуться, чтобы подойти к крану. Наполнила водой стакан и расплескала почти половину, прежде чем сумела выпить пару глотков.

— Я чувствую себя хорошо, спасибо. И хорошо чувствовала большую часть своей взрослой жизни. Вы что, не понимаете? Все было разрушено: моя семья, мой дом, моя безопасность. Меня бросили, предали, выкинули как тряпку — мне продолжать? На какое-то время я потеряла опору под ногами — вы считаете это странным, комиссар?

Телль молчал.

— Сейчас все хорошо. Я уже много лет встречаюсь с врачом. Я не убивала своего бывшего мужа, комиссар.

— В наши намерения не входило заставить вас почувствовать себя обвиняемой. Если так, прошу прощения. Но, коли вы не возражаете, хотел бы узнать имя врача и попросить вашего разрешения поговорить с ним.

Она кивнула. Лицо, которое раньше было красным от слез, теперь побелело, когда она вытащила визитную карточку из кухонного шкафа. На виске яростно пульсировала жилка.

— Я бы попросила комиссара и ассистента уйти, — сказала она и демонстративно встала в коридоре.

— Мы уже уходим. Просим прощения за причиненные неудобства и еще раз приносим свои соболезнования, — сказал Телль.

Она заперла за ними замок на два оборота.

Во время короткой дороги обратно в отделение они не разговаривали. А когда свернули на Сконегатан, на телефон Телля пришло сообщение.

— Ты сегодня популярен, Телль, — сказал Гонсалес. — Снова Бернефлуд?

Телль покачал головой, открыв сообщение:

Часы показывали, что у него осталось сорок пять минут, чтобы успеть. Он снял машину с ручного тормоза, на который только что ее поставил, и повернулся к Гонсалесу.

— Выскакивай, я поеду дальше. Когда придешь, посмотри в материалах адрес Сейи Лундберг, это одна из первых двух свидетелей. И позвони мне на мобильный.

— О’кей.

Гонсалес позвонил через двадцать минут, он как раз проезжал поворот к месту убийства. Туман от реки лежал в низинах, словно сахарная вата. Он вытряхнул сигарету из полупустой пачки, которую, на свое счастье, обнаружил в бардачке, и приоткрыл окно, чтобы выпустить дым. Почти совсем стемнело. Его вытянутую руку покрыла влага, быстро проникшая в машину, мокрой пленкой покрывая подголовники.

Он раздраженно открыл пепельницу и потушил сигарету в куче окурков. Не следовало просить Гонсалеса выяснить адрес. Сейя Лундберг свидетель, и нет ничего странного, что он хотел встретиться с ней у нее дома, но лучше, конечно, было позвонить в справочную.

Она пыталась связаться с ним трижды. Каждый раз он трусливо сбрасывал звонок. Сначала он был не готов: волна теплой радости разлилась по телу. Однако на смену ей быстро пришло беспокойство, когда он вспомнил, что наделал и какие последствия мог иметь его поступок, если о нем, например, станет известно Эстергрен.

Он быстро вычислил, что самым умным было бы прекратить эту связь и надеяться, что о ней вообще никто не узнает. Это означало, что придется объясниться с Сейей и заставить ее понять, в каком положении он находится. Почему они не могут больше встречаться.

Его ужасала необходимость причинить ей боль; еще страшнее была перспектива никогда больше ее не увидеть. Он не знал, что делать. С каждым ее звонком страх становился сильнее.

Он убедил себя, что единственным разумным поступком будет разговор с глазу на глаз. Проще говоря, у него не было другого выхода, кроме как встретиться с ней снова.

Телль думал, что за круто поднимающейся вверх асфальтовой дорожкой и узким проселком дорога кончается, и поехал не туда. Знак разворота, кажется, подтверждал его опасения, но вдруг он заметил несколько почтовых ящиков на деревянном шесте у дороги. Это по крайней мере свидетельствовало, что дома есть и еще выше на горе. С помощью миниатюрного фонарика, который он всегда носил с собой на связке ключей, ему действительно удалось прочитать фамилию Лундберг на одном из ящиков.

Телль двадцать минут рыскал вокруг чужих владений, прежде чем все-таки сумел перебраться через торфяник. В просвете между деревьями он увидел дом. Из трубы поднимался дым, запах которого Телль почувствовал еще у дороги.

Он плотнее запахнул пальто. Здесь, на высоте, было еще холоднее, и замерзшая трава хрустела под ногами.

Он не мог удержаться и заглянул в окно, проходя мимо кухни: накрытый стол; Сейя в клетчатом фартуке поверх длинной юбки. И в тот момент, когда Телль хотел постучать, чтобы его не уличили в подглядывании, наступил на жестяное корыто, невидимое в темноте. Грохот заставил ее повернуться к окну. Он в смущении поднял руку и открыл дверь.

Крошечная прихожая была заполнена обувью и куртками. Сейя взяла у него пальто и кивнула, чтобы он проходил.

— Дорогу ты, во всяком случае, нашел.

— Ммм. Ты не облегчаешь задачу своим поклонникам. Никто, кроме криминального полицейского, больше не сможет сюда добраться.

Ему пришлось наклониться, чтобы не удариться головой о притолоку. Помимо двух кресел у печки, в кухне поместился диванчик перед окном, раскладной стол и два стула. Вдоль стен стояли широкие полки, заполненные книгами, картинами, кухонной утварью и фарфором. На изношенном деревянном полу лежал длинный узкий тканый ковер, ведущий в единственную комнату.

— Садись куда-нибудь, — сказала она. — Ужин будет готов через пять минут.

В углу комнаты трещал камин. Телль сел перед ним и достал сигарету.

Сейя встала напротив, скрестив руки. Трудно было понять выражение ее лица. Он приготовился объяснить, почему только сейчас ответил на ее телефонные звонки, но она протянула ему бокал красного вина. Он истолковал этот жест как приглашение остаться на ночь и приложил все усилия, чтобы скрыть широкую улыбку, наверное, слишком очевидную. Цель его приезда — в разговоре с глазу на глаз положить конец их отношениям — вдруг показалась абсурдной.

— А есть еще второй этаж? — спросил он, не увидев кровати. Она кивнула, улыбнулась, а он смутился, поскольку ход его мыслей вдруг стал очевиден.

— Пойдем, я покажу.

Она открыла незаметную узкую дверь. Лестница вела наверх, на небольшой спальный чердак, где прямо на полу лежали два матраса, накрытые винно-красным бархатным покрывалом. Она встала позади него и дотронулась до его ноги, когда он, чувствуя, что еще никогда в жизни не был столь раним, пополз к кровати.

Он опустился на край матраса и уперся коленями в подбородок, пока она не заставила его мягко опрокинуться на спину, чтобы расстегнуть ему рубашку, ремень на брюках. Снять носки.

Постельное белье слегка пахло дымом и мылом. Из дырки в полу сочился свет из прихожей и надтреснутый голос Тома Уэйтса. Телль мимолетно подумал, что уже многие годы не слышал «Надеюсь, что не влюблюсь в тебя». Он закрыл глаза.

Он открыл глаза. Стены и потолок были покрыты старыми киноафишами. Классическими — «Касабланка», «Любовники с Нового моста» с Жюльетт Бинош, «Время цыган». Круглое окошко украшал подсвечник адвента. Когда дул ветер, верхние ветки березы царапали по стеклу.

Утром его разбудили звуки, и он сразу понял, что проспал — впервые за много лет. Уже рассвело, и постель рядом с ним была пуста. Из кухни слышался звук воды, по радио крутили старый шлягер. Он спустился вниз по лестнице и увидел спину Сейи в халате и тапочках из овечьей шерсти.

Когда он шумно втянул запах кофе, она обнаружила, что он рядом.

— Доброе утро. Ты проголодался? — Она сделала шутливый жест в сторону кастрюль на плите. — В таком случае можем съесть ужин сейчас, вчера мы про него забыли. Если не хочешь гуляш с эстрагоном, то можно просто чашку кофе.

Она вытерла руки о махровые рукава и смущенно шагнула к нему в объятия. Она была одного роста с Теллем.

— Я только пойду оденусь.

— Лучше раздевайся, — засмеялась она, обнимая его за шею. — Тебя кто-то разыскивает, твой телефон звонил уже много раз.

Три сообщения с работы. Он только собрался их прослушать, как телефон зазвонил снова, и Сейя выразительно на него указала. Высветился номер Бернефлуда. Телль вышел из комнаты.

— Телль.

— Черт, ты где? Я звоню с восьми часов.

— Что-то новое?

— Да, Стрёмберг обозначил время с семи до девяти вечера.

Телль прошел в прихожую и с трудом забрался на чердак, чтобы найти свою одежду.

— То есть он лежал там всю ночь.

— Конечно. И наверняка пролежал бы еще долго, потому что никто из проезжающих мимо не мог видеть его с дороги. Но помнишь ту старую сплетницу, с которой разговаривали Бекман и Гонсалес, Раппе? Она ведь сказала, что был показ дома где-то неподалеку.

— Да, точно. Ты имеешь в виду, что показ был именно с семи до девяти?

— Так точно.

— Проверь, какая маклерская контора…

— Бекман уже проверила — дом показывало Шведское агентство недвижимости. Риелтора зовут Хелена Фриман. И еще лучше: очевидно, заинтересованные покупатели записываются на показ по Интернету. Она уже переслала нам список по факсу.

— Ты имеешь в виду, что все, кто был на показе и проезжал место преступления в предполагаемое время убийства, перечислены в одном списке?

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— С адресами и номерами телефонов.

— Много их там?

— Около пятнадцати. Впрочем, люди и просто приезжают; риелтор не могла поклясться, был ли на показе кто-то без предварительной записи. Большинство приехали около семи часов, так что до восьми там одновременно находилось довольно много народу. Есть неплохие шансы, что кто-то из них видел или слышал что-то важное.

— Хорошо. Попросим местных полицейских поработать над этим списком. Что-нибудь еще?

В телефоне лязгнуло.

— Алло, — снова раздался голос Бернефлуда. — Тут на лестнице плохая связь. Теперь снова слышно. Кстати, о местных — оказалось, они нашли возможного кандидата, когда проверяли психов, отпущенных домой. В Лилльхагене и Санкт-Йоргене только один подходящий, однако у него есть алиби на тот вечер. Но из колонии для несовершеннолетних в Лонгтуне был совершен побег за пару дней до убийства — она ведь находится всего в миле от того места. Сбежавшего еще не нашли.

— Это все?

Сейя подняла кофеварку, и Телль знаком показал: да, спасибо. Она надела джинсы и рубашку и завязала волосы в узел.

— Да, на данный момент все. Ты приедешь, или как?

Телль положил трубку и, войдя в кухню, с благодарностью взял чашку кофе, протянутую ему Сейей.

— Они что, интересуются, где ты?

— Гм. Я в полном рабстве. Они ведут себя как дети без няни, когда меня нет.

Она молча смотрела на него, пока он завтракал.

— У тебя будут проблемы, Кристиан?

— Да, наверное, — просто ответил он и пожал плечами. — Давай поговорим об этом потом. Сейчас мне действительно нужно ехать.

Он сделал пару быстрых глотков кофе и обжег язык. В зеркале он увидел отражение своего небритого лица.

— Ванная?

— Туалет на улице.

Он засмеялся.

— Лесная колдунья.

Она посерьезнела.

— Тогда ты снова захочешь встретиться со мной.

— Конечно, — услышал он свой голос и остановился, чтобы поцеловать ее. Она охватила его лицо руками и посмотрела прямо в глаза, словно пытаясь понять, говорит ли он правду. Наверное, она решила, что да, и погладила его по колючей щеке.

— Хорошо. Иначе я бы очень расстроилась.

Откровенность, казалось, была для нее естественна, как и неспособность ко всем тем играм, к которым он привык при первых контактах с женщиной. Это было облегчением.