Замерзшее мгновение

32

1995 год

Резь в желудке началась, едва она сошла с поезда на станции в Буросе. Она приехала раньше, чем они договаривались, поэтому не ожидала увидеть знакомых лиц. Перрон был действительно пуст, не считая старика в плаще и зюйдвестке. В киоске она купила пару бананов и минеральную воду в надежде успокоить «желудочные нервы», как это называла мать. Живот свело после нескольких чашек кофе, выпитых в вагоне-ресторане. Она была в пути почти целый день.

Рано утром одноклассница предложила подвезти ее до станции. Мю решила все за секунду, бросила немного одежды в рюкзак и черканула несколько слов Каролин, которая еще спала. «Поеду на станцию сама — увидимся в воскресенье вечером. Целую!» В глубине души она сознавала, что бойкая записочка является способом скрыть облегчение, которое она испытала, покидая Стеншённ в такой спешке: ощущение неволи преследовало ее со времени поездки к морю. Она хотела стать свободной, хотя бы на несколько дней. Хотела доказать самой себе, что справится одна. Соскучиться, как это было в начале их отношений.

Говорить с Каролин о свободе было бесполезно: все разговоры заканчивались отчаянием и долгими наказаниями в виде молчания или утонченной злости. До сих пор Мю казалось, что ее жажда свободы пропорциональна той мере боли, которую она причиняла Каролин; она смирилась, хотя резь в желудке появилась снова и даже переросла в настоящие мучения.

Иначе можно было подумать, что гастрит возникает от города, от серости на вокзале Буроса, от пустоты вокруг. «Желудочные нервы» — аркан — характеризовали отношения с матерью, Сульвейг. Бедная Сульвейг.

Боль в желудке наложила отпечаток на ее подростковые годы и была тесно связана с чувством вины — постоянным ощущением, которому она не могла найти рациональное объяснение. Она рано поняла, что маму надо жалеть. С годами вина все теснее связывалась со злостью из-за вины, а любовь — со злостью на того, кто жил и вдыхал вину других людей.

Никакая психотерапия в мире не могла бы избавить ее от аркана, искусно наброшенного на шею, который затягивался, когда она открывала дверь.

Запах дома ударил в лицо. Он был в людях, живших там, в их нерешенных вопросах, в мебели из сосны и кресле, обитом тканью от Лауры Эшли, которое мама выиграла в лотерею журнала «Дамский мир». Хорошо развитое шестое чувство подсказывало ей, что нужно крикнуть, чтобы подготовить Сульвейг к своему появлению. Не стоит заставать ее врасплох и входить в комнату без предупреждения.

Кашель застрял в горле и превратился в мычание.

Сульвейг была в спальне. Мю ждала в дверях, зная, что мама заметила ее присутствие.

— Девочка моя, — сказала Сульвейг и повернула к Мю заплаканное лицо. Мокрая щека прижалась к руке, холодная и мягкая, как кусок теста в полиэтиленовом пакете. — Мама просто немного расстроена.

Мю с детства были знакомы эти слова.

— Но сейчас, когда ты здесь, все хорошо.

Они оставили посуду от ужина в кухне и перешли в гостиную. Сульвейг купила газировку и чипсы и приготовила поп-корн в микроволновке, а по телевизору шла романтическая комедия. Чтобы увидеть что-то с крутящегося кресла, которое покрылось слоем пыли, потому что Себастиан смотрел телевизор в основном в своей комнате, пришлось отодвинуть к стене сервировочный столик.

Гостиная была намного меньше, чем в Рюдбухольме. Но Сульвейг не смогла расстаться с мебелью. Пока они делали перестановку, она много раз повторила, как сложно ей было все уместить.

Мю терпеливо соглашалась, раз за разом.

— Конечно, мама, ты правильно поступила. Конечно, тебе нужно жить в центре города.

— Ты имеешь в виду, теперь, когда Себастиан переедет из дому? Когда я останусь совсем одна? Мне не хватает вещей, я заставила мебелью весь чердак, и мне недостает паркетного пола. Здесь ведь просто паркетная доска. А что мне вообще делать тут, в городе? Я все равно практически сижу дома. Кто-то должен платить за мое жилье, мне следовало об этом думать.

— Во-первых, Себбе только пятнадцать, и он еще какое-то время будет жить дома. Кроме того, тебе надо бы чем-то заняться, если больше не нужно ни о ком заботиться. Найти хобби, ходить куда-нибудь.

Мать посмотрела на нее с отвращением.

— И что, например?

— Понятия не имею. Танцы? Иностранный язык?

Мю пожала плечами, стараясь не принимать близко к сердцу хорошо знакомый разговор. Она знала, что это бесполезно. Мать фыркнула, взяла пачку сигарет и зажигалку и направилась к стулу у окна. Она приоткрыла створку и выдохнула дым через щель, беспокойно глядя на улицу.

— Как здесь темно… Говорили, что на этой улице сделают освещение, — едва слышно пробормотала она. — Чтобы женщины могли ходить, не опасаясь насильников и бандитов. Словно это поможет.

Она сощурилась.

— Выключи верхний свет, я посмотрю.

Мю встала рядом с Сульвейг. Они молча наблюдали за одиноким прохожим с собакой.

— Ты о Себбе беспокоишься? — наконец спросила Мю.

Сульвейг кивнула. По ее щекам покатились слезы, хотя она, казалось, не замечала этого.

Мю вздохнула.

— Мама! Время только половина девятого. Он ведь собирался на вечеринку?

— Я не разрешила ему ходить! — закричала Сульвейг, и по ее лицу вновь потекли слезы. Она так сильно втянула дым, что закашлялась и должна была наклониться вперед, чтобы восстановить дыхание.

При свете торшера Мю заметила, что волосы Сульвейг поседели и достают до пола. Концы секлись. Как долго они уже седые?

— Ты сама сказала это, Мю. — Голос матери звучал по-другому, когда слова эхом отдавались от пола. — Ему только пятнадцать. На байкерских фестивалях собираются бандиты. Сегодня я не засну без таблеток. Думаю, что не смогу справиться с этим.

Сульвейг выпрямилась и хлопнула ладонью себя по уху.

— Зло. Это называется «Эвил». Зло.

— Байкерская вечеринка? Где?

— Кажется, во Фруфэллан.

— «Эвил ридерз». Да, у них там дом. Мои знакомые там были.

Мю знала, к чему все идет. Она села на диван и положила на живот декоративную подушку.

Внезапно они показались ей смешными. Она бы засмеялась, если бы все это не было столь удручающим: они с матерью в закрытой, безумно переполненной мебелью квартире, каждая со своей психосоматической болезнью, наверняка только усиливавшейся от пребывания вместе. А теперь Сульвейг хотела, чтобы она отправилась во Фруфэллан, по маленьким дорожкам в дождь и ветер.

Она показала в темноту за окном, словно это являлось достаточным аргументом. Сама она так и считала. Разве жизни и свободе Себастиана угрожает опасность?

Сульвейг раздраженно покачала головой.

— Это твой брат! Он всего лишь ребенок, и твоя обязанность как старшей сестры забрать его. Пожалуйста, Мю, дорогая. У меня нервы не выдерживают… ты же можешь сесть на автобус, если боишься промокнуть?

Мю уже пожалела, что поехала домой. Если когда-то она мечтала покинуть Стеншённ и Каролин, то сейчас это желание померкло по сравнению с жаждой оказаться подальше от дома.

— Сульвейг, — сказала она, зная, что мать ненавидит, когда она называет ее по имени. — О’кей. Это очень далеко от остановки, так что ехать на автобусе не имеет смысла. Надеюсь, велосипед остался?

Сульвейг кивнула, и ее лицо сразу смягчилось. Она затушила сигарету в переполненной пепельнице на журнальном столике и вытерла слезы.

— Он стоит в подвале, но придется, наверное, накачать его, потому что никто им не пользовался с тех пор, как ты исчезла.

Мю хмуро кивнула.

— Я хочу выпить бокал того вина, которое стоит у тебя в буфете, пока готовлюсь унизить Себастиана перед его друзьями. И отморозить себе руки-ноги.

У нее даже не было сил смотреть, как Сульвейг ищет подходящее выражение лица, чтобы продемонстрировать, как сильно ее оскорбило предположение, будто она держит в буфете вино, хотя в последние годы во всеуслышание заявляла, что не пьет из-за своих «сердечных таблеток». В конце концов она, кажется, решила на все наплевать. Ей ведь уже удалось отправить Мю куда нужно. Она пошла за полупустой бутылкой.

«Раньше мама лгала если не правдоподобнее, то по крайней мере изобретательнее», — подумала Мю, когда двумя часами позже ехала под проливным дождем по еле освещенной велосипедной дорожке, ведущей прочь из города.

Она наивно полагала: приедет домой, и ситуация изменится, хотя бы потому, что изменятся внешние обстоятельства. В наказание за это и за все прочее на улице дул сильнейший ветер. Дождь хлестал ей в лицо, лоб заболел от холода. Она страшно ругалась. Сперва тихо, в шерстяную шаль, а потом все громче, давая выход отчаянию. Но все ругательства проглатывал ветер, получивший полную свободу после того, как вдоль дороги закончились производственные и складские помещения и началось открытое пространство.

Стало немного лучше, когда она свернула с велосипедной дорожки по направлению к клубу «Эвил ридерз». Она не беспокоилась, что заблудится: дорога была обозначена вывеской, под которой стоял факел, горевший, несмотря на жуткую погоду. Узкий проселок уходил все дальше и дальше без перекрестков и каких-либо построек. Темноту прорезал только слабенький велосипедный фонарь. Казалось, она едет в никуда, без карты и компаса.

Было уже поздно, когда она допила вино, оделась, нашла и накачала свой старый велосипед. Пожалуй, около полуночи. «Только бы добралась поскорее». Она могла бы оставить велосипед и поехать обратно с Себбе на мопеде. Мысль об этом принесла небольшое облегчение.

Энергии хватило до показавшегося в конце извилистой, напоминающей черную змею дороги освещенного клубного двора. Раздался звук мотора, и появились две машины. Послышались громкие голоса. Она остановилась на обочине, освобождая путь. В здании грохотала музыка. Входная дверь и большинство окон были открыты, несмотря на мороз. На улицу выбежала собака и задрала лапу у стены, таращась прямо на Мю, пока какой-то запах на земле не привлек ее внимания.

Сразу после этого во двор вышла девушка — блондинка в короткой юбке и сапогах. Почему-то она показалась Мю знакомой. Девушка подозвала собаку и присела на корточки, чтобы почесать ее за ухом, потом коротко кивнула Мю и снова скрылась в доме. Мю решилась войти в ворота и прислонила велосипед к стене рядом с огромным мотоциклом с коляской.

Мышцы лица напряглись, когда она перешагнула порог. Она знала — это означает, что хорошо знакомая маска, словно тонкая, но надежная пленка, защитит ее от возможных оскорблений или по крайней мере поможет не обращать на них внимание.

В дверях перед ней возник высокий мужик в кожаном комбинезоне, с длинными, собранными в хвост волосами, и загородил проход. Когда он отодвинулся, она оглядела дымное помещение.

Кроме свечей в бутылках на грубо сколоченных столах и скамьях, дюжины зажженных сигарет и маленькой лампочки над длинной, покрашенной красным барной стойкой, здесь не было никакого освещения. Углы тонули в темноте. Громкий шум, прерываемый отдельными смешками и криками, свидетельствовал, что тут полно людей, пытающихся переорать музыку со второго этажа. Когда глаза привыкли к темноте, она разглядела сидевших на полу вдоль стен.

Себастиана нигде не было. Большинству исполнилось лет тридцать. У многих на спине эмблема клуба. Мужик с хвостом вышел во двор и прикурил сигарету. Он казался доброжелательным. Мю выглянула наружу.

— Извините! Я хотела спросить — вы не знаете, здесь есть парень по имени Себастиан? Ему только пятнадцать, он должен быть с приятелем примерно того же возраста. Кажется, приятеля зовут Кристиан.

Хвост улыбнулся и выпустил дым.

— Слушай, там внутри человек двести, и я понятия не имею, как кого звать и кому сколько лет. Сегодня концерт, играет группа из США. Какой-то хор монстров. Это не моя музыка, но народу определенно нравится. Открытая вечеринка, может прийти кто угодно, надо только заплатить за вход. Доходное дело. Мы паспорта тут не проверяем, понятно? Опа, а ты не из легавки?

Громкие голоса прорезали общий шумовой фон. Мю не была готова к сильному толчку в спину, заставившему ее потерять равновесие и упасть прямо на мужика с хвостом. Тот аккуратно поймал ее и оттолкнул перепившегося парня.

— Смотри куда идешь, пьянь.

«Хвост», казалось, не обратил внимания на грубый ответ пьяного, когда тот снова ввалился внутрь, только покачал головой и показал на куртку Мю на уровне груди.

— На тебя пиво пролилось.

Он хотел помочь ей вытереть пенное пятно, но потом, наверное, решил, что его жест мог быть неправильно истолкован.

Она отмахнулась.

— Нет, я не из полиции. Я ищу своего брата. Думала: может, вы знаете.

Он кивнул и по крайней мере попытался помочь:

— Хотя, конечно, пятнадцатилетнего пацана должны были видеть. Посмотри наверху: он наверняка на втором этаже, где группа играет. А в баре смотрела? Может, сидит там и пивом наливается? Я делал именно так в пятнадцать лет.

Он усмехнулся. Оказалось, что во рту у него большая порция жевательного табака.

— И по-прежнему делаю, кстати. Но сегодня я на работе до рассвета.

Он выудил из кармана часы со сломанным браслетом.

— Через два часа начинается моя смена в баре. Угощу тебя пивом. — Он снова усмехнулся.

Мю не ответила. В ее планы не входило задерживаться.

На лестнице, ведущей на второй этаж, сидела группка молодых людей, лишь немногим старше Себбе. К счастью, один из них кивнул, когда ей наконец удалось перекричать звуки тяжелого металла, и показал на толпу рокеров, прыгавших перед сценой. Пол под ногами подозрительно дрожал, угрожая провалиться.

Себастиан действительно оказался там, завороженный существами с набеленными лицами, в черных плащах с капюшонами, дико оравшими в микрофоны. Он сидел на углу сцены, прямо перед усилителем. Судя по уровню громкости, его должно было или сдуть звуковой волной, или же лишить слуха до конца выходных.

Мю протолкалась вперед и уже собиралась дернуть брата за рукав куртки, как вдруг какой-то импульс заставил ее остановиться. Она не видела его несколько месяцев. Ей показалось, что он похудел.

Он вздрогнул, будто действительно находился в другом мире, и несколько секунд смотрел на нее отсутствующим взглядом. Она выкрикнула его имя, не слыша собственного голоса, и почти поволокла за собой. Группа молодых людей на лестнице раздвинулась, когда она толкала брата к выходу. Внезапно она страшно разозлилась на него за косвенную вину в испытаниях, которые ей пришлось сегодня вынести.

Он высвободился, но ей все же удалось вытолкнуть его во двор. Дождь и ветер прекратились, падали первые снежинки.

— Какого черта, что за дела?

Мю успокоилась, пытаясь поставить себя на его место.

— Это мама заставила меня поехать сюда за тобой. Она совсем сошла с ума от беспокойства. Говорит, что не разрешила тебе идти.

— Ну и что? Если я буду обращать внимание на все, что она говорит, то стану таким же полоумным.

Он исхудал. Она едва узнавала его. С темными кругами под глазами он выглядел старше своих пятнадцати лет. Ее наполнила неожиданно сильная нежность. Брат всегда если не раздражал ее, то, во всяком случае, был полностью безразличен. У него были пухлые щеки и влажные глаза, и он боролся за мамино внимание.

Она протянула руку и тронула его за джинсовый рукав.

— Кстати, привет. Давно не виделись. Это все, что на тебе надето?

Он упрямо кивнул и сцепил руки на груди, словно только сейчас понял, насколько сильно замерз. Она чуть смущенно коснулась его руки, но внезапно ей показалось мало простого прикосновения. Как ему, вероятно, было тяжело, когда она уехала. При мысли об этом запылали щеки. Она отняла руку. Себастиан опустил взгляд, словно решая, стоит ли ее послушаться, или желая сказать что-то важное.

Она мерзла даже в пальто.

— Себбе, поехали домой.

Желание идти на уступки пропало, когда он взглянул на нее.

— Забудь. Я буду слушать музыку. Я не поеду.

Он повернулся, чтобы снова войти внутрь, но она загородила ему дорогу. Несколько парней и девушка в возрасте Мю кружились рядом с американцем. Они дико хохотали и кричали Себбе, что ему давно уже пора баиньки.

Мю пыталась сохранять спокойствие, когда у брата в глазах появилось что-то дикое. Мысль вернуться к заплаканной Сульвейг без Себастиана была невыносима.

— Пошли, черт тебя подери, — прошипела она сквозь зубы. — И вообще: если ты не отвезешь меня на мопеде, я отсюда не выберусь — у меня сил нет катить обратно на велосипеде, — добавила она уже громче.

— Это твои проблемы, — ответил он.

Мгновение они мерялись взглядами. Мю почувствовала усталость — от того, что целый день была в дороге, от общения с Сульвейг. Усталость словно ударила ее под коленки, и она первая отвела взгляд. Себастиан резко вырвался и оттолкнул ее от себя. У нее не было сил протестовать.

Группа сделала перерыв. Когда музыка смолкла, со второго этажа донеслись аплодисменты и свист. Толпа двинулась вниз по лестнице, чтобы успеть во время перерыва запастись напитками в баре. Себастиан шел против потока, поднимаясь на второй этаж. Мю беспомощно стояла на месте в надежде, что он раскается.

Потные и запыхавшиеся рокеры заполнили двор. Оглушенные слишком большим количеством децибел, они скорее кричали, чем разговаривали, пока холодный ночной воздух остужал их.

Снова вышла та блондинка, наматывая на шею красный шарф. Теперь Мю была уверена, что знает ее. Она поймала ее взгляд и подняла руку в приветственном жесте.

— Я вроде видела тебя в «Норра».

Девушка улыбнулась и вытащила из внутреннего кармана пачку сигарет. Как бывшие постоянные посетители «Норра сташун» — из тех, кто приходил, когда кафе открывалось, и сидел там до закрытия, писал в своем дневнике, на салфетках и в знакомых и незнакомых гостевых книгах, — они больше знали о внутреннем мире друг друга, чем о внешнем виде. Как и другие авторы гостевых книг, они раскрывали свои тайны и желания для других, чтобы им аплодировали или их критиковали, — все происходило в письменном виде и под псевдонимами. Тогда это имело очень большое значение.

— Я думала, ты из Гётеборга, — сказала Мю девушке.

Та кивнула.

— Я и есть из Гётеборга. Приехала сюда с парнем, чтобы послушать группу. Кстати, я только что застукала его с другой девкой. That’s life[8].

Она пожала плечами.

— Но ты ведь из Буроса. Тингелинг.

Она помнила псевдоним Мю — это было здорово, ведь прошло уже столько времени. Мю польстил тот факт, что она, видимо, произвела впечатление.

— А ты Герл, — тоже узнала ее Мю. Какое-то время они обсуждали переписку, которую вели несколько лет.

— Ты так хорошо рисуешь, — вдруг сказала девушка. — Чертовски хорошо. Надо тебе как-то это применять.

Мю смутилась, почувствовала, как краснеют щеки.

— Спасибо, — только и смогла она выдавить.

Из здания послышались громкие голоса. Наружу вывалился парень лет тридцати — тот пьяный, толкнувший ее раньше, и харкнул в нескольких сантиметрах от ее ботинок.

Она закатила глаза.

— А кто они?

Девушка проводила взглядом пьяного, который таскался из одного конца двора в другой, и пожала плечами.

— Понятия не имею. Они вроде тоже, типа, из Гётеборга, но я ни с кем не знакома. Смотреть не на что. Гребаные алкаши.

Она снова повернулась к Мю.

— Черт с ними, давай я тебя пивом угощу. И поговорим еще о «Норра». Все равно я никого тут не знаю. А по пути к бару случайно заедем коленом в пах парню, который стоит в том углу и чуть ли не трахает девку с рожей как у обезьяны. Пошли!

Мю засмеялась и покачала головой.

— Боюсь, не смогу. Мне нужно возвращаться к матери на велосипеде, иначе она совсем с ума сойдет. Я должна была забрать брата, но он не хочет домой, а если мы оба не вернемся, она точно позвонит в полицию.

Девушка загадочно посмотрела на нее, и Мю почти передумала. Она не знала, почему вдруг прислушалась к чувствам Сульвейг, ведь давно уже решила не поддаваться материнской истерике.

Возможность выпить пива с Герл привлекала ее намного больше, чем долгая и темная обратная дорога. И все же она чувствовала, что не выдержит возможных последствий, если сейчас же не поспешит домой. Сульвейг казалась еще более ранимой, чем обычно.

— Хочешь, поедем вместе до автобуса? Я могу подвезти тебя на велосипеде.

— Нет, я останусь. Надеюсь, кто-нибудь подвезет меня потом до станции, сейчас дико холодно. И не хочу упускать случая наорать на Мортена. Просто жду подходящего момента.

Мю кивнула. Чувствуя себя побежденной, она в одиночестве выкатила из ворот велосипед, игнорируя полный намека мужской голос, звавший ее остаться. Настроения для флирта и шуток определенно не было.

Она стиснула зубы так, что заболели челюсти. Потом ее затрясло от холода. С большим трудом ей удавалось объезжать заледеневшие лужи на дороге, чтобы не свалиться с велосипеда.

До клуба было также далеко, как до шоссе, когда спустило колесо. Только тогда она заплакала — от усталости и злости. Всхлипывая, она попробовала ехать на старой, высохшей резине. Вскоре мышцы заболели от избытка молочной кислоты.

Оставалось только идти через плотную темноту и тишину, пока не замерзнут слезы.