Замерзшее мгновение

35

Учитывая, что приехал на два часа позже назначенного времени, он не мог пожаловаться, что его футболят то туда, то сюда, как ипохондрика в отделении «Скорой помощи».

Телль находился в одном из грязно-желтых кирпичных домов, в которых размещалась Индивидуальная и семейная медико-социальная помощь. По телефону ему обещали, что директор сможет встретиться с ним в первой половине дня. Однако чтобы добыть нужные разрешения для получения информации, составляющей врачебную тайну, у Телля ушло больше времени, чем он рассчитывал. Когда он наконец приехал, директор уже покинул контору, отправившись на какую-то встречу у руководства.

После того как Телль тактично расставил приоритеты между расследованием убийства и встречей у руководства, секретарь предложила разыскать начальника отдела по работе с детьми и подростками.

— Она наверняка сможет вам помочь, учитывая, что сведения, которые вам нужны, относятся к делу несовершеннолетнего. Но, кажется, сегодня в первой половине дня она собиралась в областной административный суд.

Еще через какое-то время, проведенное в приемной, оказалось, что начальник отдела вернется только после обеда. Телль покинул здание, вызвавшее у него зубовный скрежет, чтобы пройтись вокруг центральной площади Ангереда.

Компания алкашей громко перекликалась перед входом в винный магазин. Телль узнал лицо из прошлого. Лиза.

Лиза Йонссон — он знал ее с тех пор, как был простым патрульным, а она — тощим и нахальным подростком с площади Фемман. Потом — через отдел нравов, когда она пошла на панель, чтобы добывать себе деньги на героин. Он видел ее в последний раз много лет назад — тогда она сплошь была покрыта синяками. Она хотела заявить в полицию на своего парня за рукоприкладство. Телль не знал, сделала ли она это, — в его обязанности тогда уже не входил прием заявлений. Он отслужил положенное в качестве констебля.

«Удивительно, что она еще жива». Обычно эти девушки недотягивали до такого возраста. Ведь Лиза вовсе не уникальна. Вокруг плохих парней всех уровней всегда полно девок. Типы вроде Ронни, парня и сутенера Лизы, становились злобными и бесчувственными от необходимости выживать, обманывать и удовлетворять постоянную потребность в наркотиках. Парни, у которых осталась только пара зубов, избивали своих девок, поскольку это единственное средство позволяло им поверить, что они контролируют ситуацию — хоть на миг. Другие парни относились к более высокой касте — покупали, продавали и передавали полномочия своим подчиненным. Подчиненным приходилось учиться сначала бить, а потом думать. Все они жили по принципу «миром правит страх». Девушки вокруг них жили опасной жизнью в руках неуравновешенных психопатов — в мире, где засчитывалось только последнее доказательство твоей преданности боссу, а одна-единственная ошибка могла стоить жизни. Но такие парни к Лизе и близко бы не подошли.

Она обзавелась длинными красными косами из пряжи, свисавшими до бедер, по-мальчишески узких. Сзади ее можно было принять за тринадцатилетнего подростка.

Телль содрогнулся, когда она обернулась. Удивительно, как прошлое может напомнить о себе, когда меньше всего этого ждешь, а человек, прослуживший в полиции двадцать лет, по-прежнему содрогается при виде людей, находящихся в трудном положении.

Он хотел было подойти к ней, но передумал: может, потому, что она держала на поводке бойцовую собаку, которая лаяла и рвалась, и окружало ее слишком много громко орущих мужиков.

К тому же Телль утратил сентиментальность, решив, что она его скорее всего не узнает. За эти годы она встречалась с сотнями полицейских. Он тоже видел сотни проституток, но почему-то именно эта особо ему запомнилась. Вероятно, он был тогда молод и воображал, будто способен помочь, что-то изменить.

Со временем разбитые и порезанные женские лица, которые он видел на работе, слились в одно — возможно, именно лицо Лизы как представительницы… чего? Обратной стороны общества? Ущемленного положения женщины?

— Чего пялишься? — заорал один из парней, сделал несколько нетвердых шагов по направлению к Теллю, заржал и погрозил ему кулаком.

Лиза Йонссон мгновение смотрела Теллю в глаза. Ему показалось, что по ее лицу пробежала дрожь, прежде чем она отвела взгляд. Возможно, не узнала его, но за версту почуяла полицейского. Люди, стоящие вне закона, обычно всегда сразу распознают полицейских, хотя сотрудники не понимали, что же именно их выдает: одежда или уверенная осанка.

А может, Лиза Йонссон отвела взгляд просто по привычке.

Опоздав на полчаса, начальник отдела Биргитта Сундин быстрыми шагами прошла в свой кабинет. Телль уже сидел в красном кресле сбоку от стола для совещаний.

Сундин оказалась пожилой женщиной в очках, с седыми волосами, подстриженными а-ля паж. На плечи был красиво наброшен яркий платок, контрастировавший со строгой одеждой.

— Мне сообщили, почему вы здесь, но я пока не обладаю достаточной информацией, — напряженно произнесла она.

Телль почувствовал, как в душе закипает злоба. Она поспешила продолжить:

— Но как только переговорю с Евой Абрахамссон, нашим директором, я лично прослежу, чтобы материалы отправили вам. В смысле, если они находятся здесь. Существует риск, что необходимые вам документы уничтожены. Мы ведь говорим о бумагах сорокалетней давности, не так ли?

Ее мобильник завибрировал. Звук усиливался, распространяясь по поверхности стола. Она сцепила руки перед собой, словно опасаясь, что они потянутся к телефону против ее воли.

— Мне жаль, что вам пришлось напрасно ждать, — добавила она.

— Да не только в этом, — сказал Телль. — Мне сообщили, что необходимые мне дела вошли в тот процент документации, которая сохраняется для исследований, то есть я знаю, что они не уничтожены. Они должны быть здесь или в каком-то архиве, и мне обещали, что я смогу поискать в них необходимую мне информацию. У меня имеются все нужные бумаги и разрешения. Я не уйду отсюда, пока не получу той помощи, которую сочту достаточной для расследования убийства.

Телефон Сундин снова завибрировал, и на этот раз она позволила себе на него покоситься. К большому удивлению Телля, она решилась даже ответить — отвернулась от него на вращающемся стуле и быстро закончила односложный разговор.

— Вот, кстати, это была Ева. Она забрала дела и положила их в свой архивный шкаф, когда вы не пришли в назначенное время.

Короткая пауза, чтобы убедиться, что Телль уловил укол. Он уловил.

— Да, конечно, продолжайте.

— Ее секретарь отопрет для вас шкаф.

Телль поднялся и отметил, что разговор с Биргиттой Сундин занял ровно пять минут.

— Спасибо за помощь, — не удержался он.

Сундин заправила волосы за уши, сперва раздраженно. Потом чуть-чуть расслабилась. Или, как потом сказал Телль Карлбергу, «ей удалось вытащить занозу из жопы».

Она вздохнула и слегка наклонилась вперед.

— Простите, я не расслышала, как вас…

— Кристиан Телль, комиссар криминальной полиции.

Она протянула ему одну из перчаток, упавшую на пол.

— Комиссар криминальной полиции Телль, не подумайте, что я не понимаю, насколько важны для вас эти дела. И что вы хотите получить их как можно скорее. А я говорю, что не обязана их вам предоставлять. Но для меня это явилось неожиданностью. Вы должны понимать: я совершила бы должностное преступление, если бы не убедилась, что все сделано по правилам.

Он молча протянул ей руку.

Она не приняла ее.

— Присядьте на секунду, — попросила она. — Мне кажется, я могла бы немного помочь вам в качестве компенсации за то, что мы неправильно друг друга поняли.

Телль стоял, уже готовый к походу на верхний этаж и борьбе со столь же «усердным» секретарем директора.

— Каким образом?

Она, казалось, приняла какое-то решение.

— Я слышала, что интересующие вас карты принадлежат семье Пильгрен. Детям Сусанн и Улофу.

Телль снова заинтересовался.

— В следующем году я выхожу на пенсию, но у меня такое впечатление, будто я всегда здесь трудилась, — начала объяснять Сундин. — Я была секретарем социальной службы, занималась экономической помощью, потом работала со взрослыми… с молодежью, семьями с детьми… с ситуацией на рынке труда… да… а в последние годы я начальник. Сначала руководила группой приема, сейчас отделом по работе с семьями. И я довольно хорошо знаю эту семью, или, правильнее сказать, знала — прошло ведь уже много лет. В то время я была секретарем социальной службы и занималась их семьей.

Она умолкла и посмотрела в окно.

— Невозможно запомнить всех детей или все семьи, с которыми работаешь, — произнесла она. — Но эту семью я хорошо помню. Не знаю почему: помню, и все. Может, потому, что это было одно из моих первых дел.

Телль кивнул, представив Лизу Йонссон с красными косами. Он прекрасно понял, о чем идет речь.

— Когда я пришла к ним в первый раз, Улоф еще лежал в утробе матери, а Сусси было года три-четыре, — начала Биргитта Сундин после того, как они забрали дела из архивного шкафа Евы Абрахамссон и положили на столе между собой.

— Они тогда недавно переехали. Вообще они откуда-то с севера, потом переезжали с места на место в окрестностях Стокгольма. В Гётеборге оказались, сбежав из Стокгольма в процессе расследования…

— Какого? Простите, что перебиваю. Какого расследования?

— Социальная служба обязана следить, чтобы дети и подростки росли в хороших, комфортных условиях. Если социальной службе становится известно, что это не так — например, поступает соответствующее заявление, — то мы обязаны начать расследование. Вам, как полицейскому, это должно быть известно.

Она покосилась на Телля. Он не был уверен, что это вопрос.

— Это не совсем моя область, — коротко ответил он и попросил ее продолжать. — Вы могли бы что-то рассказать о матери и отце?

Она просмотрела листки из дела, в котором было задокументировано растущее вмешательство социальной службы, и положила рядом толстую стопку листов с описанием принятых мер. Вместе они составляли своего рода дневник, который ответственный секретарь социальной службы вел по контактам с семьей.

— Чтобы память не подвела, — сказала она и стала вроде бы беспорядочно перелистывать записи. Многие из них были подписаны ее собственными инициалами. Она сложила страницы вместе и лихорадочно потерла кожу под краем очков. Под глазами появилось раздражение.

— Ну… как бы это точнее выразиться… Два индивидуалиста каждый со своими пагубными привычками, встречаются и заводят детей. Это если говорить цинично.

Она криво улыбнулась, но тут же вновь посерьезнела.

— На самом деле Сесилию Пильгрен легко было полюбить. Мне кажется, она имела врожденные способности, которые не смогла реализовать, — естественно, из-за собственного неустроенного детства. Но так, пожалуй, всегда и бывает. Со временем стало ясно, что у нее просто-напросто не было хороших примеров для подражания. Тянулась только к мужчинам с проблемами… вы понимаете. У Магнуса была тяжелая форма зависимости. Агрессивный тип, бил и Сесилию, и детей, когда у него случались приступы. В глубине души он, пожалуй, тоже желал своим детям только добра, ведь этого все хотят, и когда бывал трезв, с ним можно было говорить. Агрессивный фасад скрывал глубоко запрятанную добрую душу.

На мгновение ее взгляд стал отсутствующим, но она тряхнула головой и снова начала листать дело.

— Но я отвлеклась. Как я уже сказала, на эту семью поступило несколько заявлений из тех мест, где они жили раньше… После нескольких неудачных попыток со стороны социальной службы… они сбежали. Если я правильно помню, они жили в Сульне. Да, точно, они переехали оттуда.

— Неудачных попыток?

Телль хмуро рассматривал дела. Они были толстые, как телефонные каталоги, наполненные заключениями различных специалистов: врачей, учителей, воспитателей детских садов. Список можно было продолжить, но общим являлась сильная озабоченность условиями, в которых находятся дома дети Пильгрен.

— Прежде чем мы производим такое радикальное вмешательство в жизнь семьи, как взятие под опеку, то есть передача детей приемным родителям, согласно закону социальная служба должна сначала испробовать все другие методы поддержки.

— Например?

— Например, различные формы помощи дома. Магнус начал проходить курс лечения от своей зависимости, но не закончил его. Сесилии тоже предлагали помощь.

— Но, насколько я понимаю, из этого ничего не вышло, — догадался Телль.

— Именно. Прежде всего, что Сесилия пряталась, но для мамы в ее положении в этом нет ничего необычного. Это и странно, и объяснимо.

— Что вы имеете в виду?

— Вы должны понять, что хотя все эти формы помощи направлены на поддержку родителей в их родительских обязанностях, это все равно некий нож, приставленный к горлу. Если они отвергают помощь и пытаются справиться сами, проявляя добрую волю, дело все равно может закончиться опекой.

— То есть поддержка добровольная, но у них нет выбора?

— Точно. Поэтому такие родители редко настроены позитивно к мерам социальной службы, если вы понимаете, о чем я говорю. Это касалось и Сесилии. Отстраненность в сочетании с плохо организованной и беспорядочной жизнью привела к тому, что ей так и не удалось выполнить свою часть… договора, скажем так. Как вам известно, все закончилось передачей детей в приемную семью, и наверняка то же самое случилось бы и в Сульне, если бы они не переехали оттуда.

— Почему же вы сразу не исполнили намерение тамошней социальной службы? Они ведь, наверное, уже вынесли свое заключение?

Сундин улыбнулась чуть снисходительно, но признала, что в словах Телля есть доля истины.

— В принципе так и должно быть. Но во многих случаях практика не следует принципу. Нередко случается, что эти… мультипроблемные семьи, назовем их так, начинают систематически переезжать из одного муниципалитета в другой, как только их «припекает», если вы понимаете, о чем я. И зачастую они сами думают, что заживут по-новому на новом месте и все наладится, если только они уедут от старого дерьма. Наверняка так и получается, по крайней мере на какое-то время, пока семья снова не начинает трещать по швам и на нее не обращает внимание следующая социальная служба.

— Или же на новом месте все действительно становится по-другому, — вдруг вставил Телль, удивившись своему нежданному и отчаянному оптимизму.

— Гм, да. Хочется в это верить, — многозначительно ответила Сундин.

Телль решил больше не высовываться.

— Вы хотите сказать, что информация о проблемных семьях не передается автоматически в другой муниципалитет?

— Именно.

— Иначе говоря, на практике дети из этих семей могут пройти через ад сколько угодно раз, и никто не будет этим заниматься только потому, что семья переезжает и дело закрывается.

— На практике выходит так.

Какое-то время они молча размышляли над этим.

— Это бессмысленно, — наконец произнес Телль. — Я говорю о способности человека изменить свою жизнь или о праве сделать это, не будучи осужденным заранее, на основе предыдущих неудач.

Он снова подумал о Лизе Йонссон.

— Я имею в виду неприкосновенность личности и все такое.

Биргитта Сундин медленно покачала головой.

— Несмотря ни на что, мы превыше всего должны ставить интересы ребенка, но, как в любой большой организации, люди иногда оказываются между стульями. Ну так вот. Я встретилась с ними впервые после того, как они прожил здесь несколько месяцев… подождите, сейчас проверю по записям в журнале, правильно ли помню. К нам поступил заявление от соседей, что в их квартире, простите, черт знает что творится. Вскоре после этого Магнус так сильно избил Сесилию, что та оказалась в больнице. Потом она ка кое-то время жила в кризисном женском центре вместе Сусси. Сесилия подала на Магнуса заявление в полицию, потом забрала его.

Телль кивнул. Ситуация была ему знакома.

— Если вкратце, то мы сделали все от нас зависящее, чтобы мотивировать Сесилию принять нашу помощь. Они Магнусом разъехались незадолго до родов. Я помню, что тот да мне это показалось шагом в правильном направлении. Будучи беременной, она сильно сократила употребление амфетамина — вот здесь есть довольно позитивное заключение из исследовательского центра, где она находилась в время беременности.

Она показала Теллю кипу пожелтевших машинописны страниц с логотипом «Исследовательский центр Хестевикена».

— Если женщины, страдающие от зависимости, когда либо и могут собраться и положить конец наркотикам, та это во время беременности, поэтому исчезновение Магнуса я расценила как новый шанс для Сесилии.

Она вытащила пачку леденцов для горла из верхнего ящика стола.

— К сожалению, зачастую в подобных семьях мы уже на ранней стадии перестаем принимать отца в расчет, — сказала она, стараясь не выглядеть при этом виноватой. Мы пытались и так и сяк, но когда Улоф родился, уровень злоупотребления у Сесилии опять повысился и она потеряла контроль над Сусси, — видите, я отметила здесь, что она перестала водить ее в садик и прекратила все контакты и с социальной службой, и с дошкольным учреждением. Если я правильно помню, Улофу едва исполнилось полгода, когда Сусси взяли на попечение.

— Так на попечение взяли девочку, а не мальчика? — удивился Телль.

— Да, тогда было принято именно такое решение — от состояния Сесилии больше страдает именно старшая девочка. Часто матери нормально справляются со своими новорожденными детьми, но когда те подрастают, теряют над ними контроль. Когда дети начинают перечить и выдвигать требования. Так случилось и с Сесилией. Но мы были готовы дать ей еще один шанс с Улофом. Хотя вы понимаете, что по прошествии времени легко обо всем судить.

Она приготовилась к обороне.

— В противоположность тому, что думают люди, будто в этой стране мы не берем детей на попечение, если для этого нет оснований, мы все же это делаем, но недостаточно часто, если хотите знать мое мнение. Но возвращаясь к нашей истории: в конце концов с помощью обещаний и угроз нам удалось уговорить ее переехать в приют для матерей с детьми. На другом конце страны, кажется, в Даларне. Сесилия и Улоф жили там год.

— Что там за жизнь? — спросил Телль, инстинктивно чувствуя, что эти давнишние события окажутся как-то связаны с проводимым им расследованием.

Сундин не успела ответить — раздался стук в дверь, и на пороге появился полный мужчина лет тридцати. Он сообщил, что группа по работе с молодежью собралась в комнате для совещаний и ждет, когда она начнет разбирать с ними дела.

— Минуту, Петер, — коротко произнесла Сундин. — Мы с комиссаром почти закончили.

Она бросила взгляд на часы, но не забыла о вопросе Телля.

— В приюте должны наблюдать за матерью и детьми и постоянно докладывать о родительских способностях матери, о контакте между матерью и ребенком и обо всем, что еще потребуется узнать заказчику. Сейчас большинство приютов приспосабливает перечень своих услуг к потребностям заказчика. И это естественно: во-первых, и в их среде сегодня большая конкуренция, а во-вторых, они ведь обычно берут неплохие деньги за свои услуги.

Она пролистала дело Улофа вперед, а потом с извиняющимся видом закрыла папки.

— Ну, если коротко, сначала у них все было хорошо. Сотрудники приюта в Даларне верили в Сесилию. Вернувшись в город, она получила собственный контракт на аренду квартиры. Пару лет практически не употребляла наркотики во многом благодаря постоянной помощи и вмешательству со стороны социальной службы. Однако, когда Улофу исполнилось пять лет, Сесилия встретила нового парня — нам он был прекрасно известен: по-моему, жуткий тип. Он снова втянул ее в это болото, причем довольно быстро. Когда год спустя Улофа привезли в отделение неотложной помощи с тяжкими телесными повреждениями и сломанной рукой, его немедленно отдали под опеку. Нам не удалось выяснить, кто его избил — Сесилия или Марко, потому что они валили все друг на друга.

— И куда отправили Улофа?

— Сначала в дежурную, а потом в постоянную приемную семью. Семья из Экерё. У них был большой опыт работы с приемными детьми. Улоф жил там до десяти лет, но потом глава семьи внезапно скончался от инфаркта, и его жена не могла справляться с работой одна.

— С работой?

— Она не могла одна справиться с приемными детьми. Была в трауре и все такое. Улофа переместили в семью в Бергуме, в Улофсторпе.

Кристиан Телль отвлекся от мыслей о тяжелом существовании приемных детей и навострил уши.

— В Улофсторпе, говорите?

— Да, где-то в том районе. Фамилия семьи начиналась на «Йи» — Йидбрандт, кажется, муж и жена. Это также была опытная приемная семья. Во всяком случае, когда там появился Улоф, у них уже жила приемная девочка.

Телль наклонился вперед и поймал взгляд Сундин.

— Вы можете рассказать что-нибудь об этих двух семьях — я имею в виду, приемных семьях?

Она покачала головой.

— Нет, не думаю. Это было давно. Возможно, семей было не две, а больше, и, мне кажется, Улоф еще короткое время находился в каком-то учреждении, но не поклянусь в этом.

Телль показал на дело Улофа Барта.

— Но вся информация должна быть здесь?

Сундин кивнула:

— Да, или, во всяком случае, все материалы, которые рассматривает социальная комиссия. На каждую приемную семью заводится досье, и должно наличествовать положительное заключение, в котором секретарь социальной службы и секретарь по работе с приемными семьями обосновывают, почему данного ребенка рекомендуется поместить именно сюда. Вы можете прочитать об этом подробнее.

Она поднялась, быстро взяла свой блокнот со стола и папку с книжной полки.

— Мне надо бежать. Надеюсь, что смогла помочь вам.

Телль кивнул и пожал ее протянутую руку.

— Спасибо, что уделили мне время. Еще только одна вещь. Кого я могу спросить о Сусанн Пильгрен? Может, кому-то известно, где она сейчас?

— Живет здесь, в Ангереде?

— Здесь? Нет, не знаю. Согласно последней переписи, она была зарегистрирована в Хёгсбу.

— Тогда она к нам не относится; попробуйте связаться с Хёгсбу. Сейчас мне действительно нужно идти.

Она уже собиралась открыть дверь, и вдруг остановилась на пороге.

— Кстати, что случилось с Улофом? Его убили, или он кого-то убил?