Замерзшее мгновение

20

Немного холодный и пасмурный, но все равно такой любимый праздник. Рождество снова становилось разочарованием для детей — лил дождь, по тротуарам текли ручьи и стекали в колодцы. Телль сменил радиоканал, чтобы не слушать про священную ночь.

Парковка отделения полиции была освещена, как сцена, мокрые машины блестели, отражая свет. Необходимость в таком излишне мощном освещении была вызвана целой серией повреждений и взломов машин на парковке для сотрудников. Пару раз взламывали замки, но в основном речь шла о некоем символическом вандализме: лозунги, написанные красным спреем, вмятины и царапины, сделанные битой или ключом.

Не так-то просто было решиться на подобное на территории полиции. На улице Сконегатан тебя можно было заметить в любое время суток. Учитывая количество машин в городе, оставалось только предположить, что вандалов привлекала именно принадлежность этих автомобилей полицейским.

Однажды Телль забрал парня лет шестнадцати, бросавшего булыжники в полицейских во время яростной антирасистской демонстрации. Он поразился убежденности того юнца. Подумал о своей беспорядочной юности и понял, что никогда в жизни ни в чем не был так уверен, как эти подростки. Они готовы были драться за свои принципы. Втайне Теллю нравилась эта несокрушимая вера, хотя как полицейский он обязан был предотвратить появление групп, попирающих закон.

— Они хотя бы во что-то верят, — сказал он в столовой, в то время как центр города разорили, словно во время войны, после тридцатого ноября, когда проходили демонстрации и антидемонстрации. Высказывание не было обращено ни к кому конкретно, но спровоцировано ограниченными комментариями Бернефлуда о коммунистическом сброде.

Не только Бернефлуда, но и других ужасало отсутствие у молодежи уважения к общественным институтам, финансируемым за счет налогоплательщиков из поколения родителей этих молодых людей. Средства массовой информации тут же очернили политическую позицию, олицетворявшую разрушение. Сама идея социализма стала синонимом банды кровожадных безумцев в масках.

Телля поддержала Бекман, отвергавшая примитивизацию политических стремлений и способов их достижения.

Бернефлуд раздраженно фыркнул.

— Это мы, обычные работяги, содержим их: сначала выплачивается социальное пособие, чтобы этим ублюдкам не нужно было работать, а потом их следует еще и поддержать, когда им пришла охота разгромить полгорода, за что общество должно заплатить еще несколько миллионов. Я тоже иногда бываю в ярости, но, черт возьми, не бью из-за этого стекла.

Бекман тяжело вздохнула.

— Не преувеличивай, Бенгт. На эту молодежь вряд ли расходуется социальное пособие. Это молодые люди из среднего класса с политкорректными, интеллектуальными родителями из поколения хиппи, знаешь — дети тех, кто обнимал деревья, а теперь вырос и получил хорошую работу. Вот эти анархисты тоже получат образование и вдруг обнаружат, что они, как и все, купили таунхаус — только немного позже. Как еще молодежь должна проявлять свой протест, если не хуже, чем мама и папа?

— У тебя, кажется, есть личный опыт, — пробормотал Бернефлуд. — Голову даю на отсечение, что ты была одной из тех, кого я растаскивал в семидесятые. В длинном сарафане и сандалиях. Или, прости, может, ты слишком молода для этого.

Он грубо захохотал, но попытался смягчить разговор, поняв, что перешел границы.

— Я только хочу сказать, что у нас нет средств нянчиться с людьми, которые ничего не приносят обществу. У нас нет денег даже на школы, детские сады и дома престарелых. Кажется, чтобы получить помощь государства, нужно быть или эмигрантом, или преступником. Вот у меня есть двадцатипятилетний сын, который живет дома, в подвальной комнате, без шансов приобрести собственную квартиру. Черт побери, я уверен, что если бы он был менее разумным, то ему бы уже дали и жилье, и социальное пособие, и все это дерьмо. Куда же деваться обычным, честным шведским детям?

Бекман удалилась в свою комнату. Телль уже не помнил, продолжил ли он сам тогда полемику с Бернефлудом или, как случалось чаще всего, позволил раздражению слегка подняться, пока оно само не испарилось. Иногда обмен мнениями отнимал слишком много времени и энергии. По крайней мере Телль убеждал себя, что это именно так.

Он услышал шаги у своей комнаты и машинально посмотрел на часы. Двадцать минут седьмого. Мысли крутились вокруг Бернефлуда, и он был почти уверен, что именно тот и появится в дверях, поэтому удивился, когда в комнату заглянул Карлберг. Потом это показалось Теллю весьма логичным. Был вечер в канун Рождества. Какой нормальный мужчина, имеющий жену и детей, пусть даже взрослых, предпочел бы остаться на работе, чтобы просматривать отчеты или просто стоять у окна и пережидать дождь? Телль разрешил своим коллегам ехать домой и праздновать Рождество уже несколько часов назад.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, и Карлберг пожал плечами.

— Домой. Счастливого Рождества, — нарочито сурово сказал Телль.

— И тебе.

Карлберг исчез. И Телль вдруг понял, что еще даже не думал о том, как провести канун Рождества. Правда, каждый год старшая сестра Ингрид неизменно приглашала его на огромную виллу в Унсале.

Став взрослыми, брат и сестра общались не слишком часто. Главной причиной тому был мужчина, за которого Ингрид вышла замуж еще в юности, — на взгляд Телля, довольно несимпатичный и хвастливый биржевой маклер, который в своих операциях с ценными бумагами не всегда держался в рамках закона.

Телль не знал, чего боится больше: Ингрид знает о делишках мужа, но не считает возможным вмешиваться из-за того достатка, который имеет, или слишком слепа и не понимает, что творится в конторе мужа.

Как бы то ни было, но обе альтернативы настолько подавляли Телля, что он посещал дом сестры лишь на Рождество, когда их с теряющим разум отцом приглашали туда и они сидели на кричаще дорогой мебели, подчеркивая щедрость и доброжелательность хозяев. Это претило ему. Совершенно очевидно, именно по этой причине он по-прежнему не мог оторваться от своего стола, хотя в других рабочих кабинетах отделения уже давно погас свет в преддверии рождественских праздников.

Он потянулся за телефоном, набрал номер и подождал, пока ему ответит чистый, чуть напряженный голос.

— Круук.

— Здорово, сестричка. Это Кристиан. Расстроена?

— Нормально. Но много всего. Приедешь завтра? Я звонила тебе на днях, и папе тоже, но никто не ответил.

— Да, я знаю. Я должен был предупредить, но как раз сейчас веду сложное расследование убийства, и… надеялся на передышку, но…

— Надежды не оправдались?

— Нет, боюсь, что нет. Наверное, придется работать все Рождество. К сожалению. А то я бы с удовольствием.

— Как я понимаю, ничего не поделаешь. Долг прежде всего. Но папа наверняка расстроится. Он говорит, что встречается с тобой практически только на Рождество, хотя вы живете рядом.

— Рядом-то рядом, — сказал Телль, чувствуя, как внутри закипает злоба. Так похоже на Ингрид — использовать каждую возможность для обвинения. Скоро она, наверное, скажет и о рождественских подарках, которые он, конечно, не купил.

— От меня до него десять километров, мы не в соседних домах живем.

— Да-да. Ну, тогда увидимся в другой раз. Я пошлю тебе твой подарок. Ничего особенного, просто коробка шоколада. И береги себя, Кристиан. Не заработайся до смерти. С Рождеством.

— И тебя с Рождеством.

Если раньше он был не вполне уверен, то сейчас не сомневался, что принял правильное решение. «Не заработайся до смерти». Нет, ей, во всяком случае, это не грозило — женщине, экономически независимой, ни дня в своей жизни не проработавшей. Почти. Если не считать дела по хозяйству, присутствие на представительских ужинах и воспитание детей. Хотя он был практически уверен, что Ингрид считает именно так. И все равно казалось гнусным, что человек, у которого полно свободного времени, особенно с тех пор как оба сына выросли и о них практически не нужно больше заботиться, перекладывает всю ответственность за социальную жизнь отца на него.

Иногда он задумывался, что встревоженно-вежливая Ингрид делает одна целыми днями, затерянная на этой огромной вилле в Унсале, когда нет гостей, которых нужно принимать. Становятся ли ее черты мягче, а улыбка менее напряженной? Неожиданно он вспомнил ее, шестнадцати- или семнадцатилетнюю, когда они еще жили с родителями. Его раздражало, если приятели подходили к соседней комнате и, стоя в дверях, хихикали с Ингрид. Ингрид в молодости была красивой. И веселой.

У забора вокруг парковки нарисовалась фигура человека, который стоял и смотрел на здание полиции. Телль понял, что его не видно снаружи. В комнате был выключен свет, горел только электрический подсвечник. Когда парень начал взбираться на забор, Телль сильно постучал по стеклу, перепугав тем самым беднягу чуть не до смерти. Беднягу, потому что и впрямь жалко человека, пытавшегося совершить взлом двадцать четвертого декабря, вместо того чтобы сидеть дома перед телевизором и пить глинтвейн с орешками.

Облегчение от того, что он избежал Рождества на вилле Крууков, начало испаряться, и на смену ему пришло беспокойство: мысль о пустой квартире и синем свете от неоновой вывески на противоположной стороне улицы. Телль попытался вспомнить, осталось ли что-нибудь в бутылке виски «Джеймсон», которую он открыл перед Днем святой Люсии. Он снова посмотрел на часы. Прошло только десять минут.

Поток болтовни по радио прервался информацией о дорожной ситуации. Передали, что традиционная для кануна Рождества пробка в туннеле Тингстада по направлению к Осло временно рассосалась. Приближался вечер. Большинство из тех, кто несколькими часами ранее томился в огромном заторе, теперь уже, наверное, были в своих домах в Бохуслене и складывали рождественские деликатесы в холодильник, а шнапс — в морозилку.

Он решил проехаться.

Внешний осмотр места преступления окончен. Но по старой привычке он все равно припарковался у обочины.

Телль опустил гаражную дверь-гармошку. Не нужно, чтобы холодный свет ламп освещал площадку перед усадьбой, пока он пытается получить представление о счетах Ларса Вальца в импровизированной конторе в мастерской. Хотя убийца вряд ли мог вернуться на место преступления спустя столь долгое время, он все равно не должен слишком явно указывать на свое присутствие. Он повесил пальто на спинку стула.

Компьютер был практически пустой, если не считать обычной бухгалтерской программы, в которую вводились доходы и расходы фирмы. Телль не заметил ничего особо примечательного ни в описании услуг, ни в суммах, хотя не слишком разбирался в автомобилях. Мастерская явно не делала Вальца богачом, если, конечно, он не занимался нелегальной работой. «Что вполне возможно», — угрюмо подумал Телль, обнаружив тем самым предвзятое отношение к автомеханикам. Во всяком случае, не было никакого повода копаться в этом здесь и сейчас. Кроме того, следовало предположить, что Вальц не хранил бы информацию о своих подозрительных делах в компьютере с заранее введенным паролем.

Он выключил компьютер и несколько мгновений неподвижно сидел на шатком стуле, не в состоянии решить, что делать дальше.

Перед внутренним взором появилась бутылка виски, как он надеялся, наполовину полная. Может, пора отправиться домой и провести праздничный вечер перед телевизором, как нормальный швед? Он рассеянно включил радио и был вознагражден несколькими строфами из еще одного рождественского псалма в хоровом исполнении, прежде чем снова выключил приемник. Согласно протоколу допроса свидетелей, Оке Мелькерссон показал, что радио стояло на частоте «Спокойные фавориты». Размышляя, он снял две папки с полки над письменным столом.

Помимо списка телефонов, в папках также не содержалось ничего необычного или привлекающего внимание. Телль сложил листок со списком и сунул его в карман пиджака. Он собирался надеть пальто, когда снаружи послышался звук, похожий на шум машины, остановившейся на некотором расстоянии от дома. Поблизости не было другого жилья. Действуя по наитию, он метнулся к выключателю и погасил свет. Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Могла ли Лисе-Лотт приехать домой, хотя и сообщила, что останется у сестры на рождественские и новогодние праздники? Нелепо отправиться сюда, в пустой скорбный дом, накануне Рождества.

Он не стал поднимать шум, открывая гараж, и решил выйти с другой стороны. Распахнутая дверь сарая виднелась на фоне вечернего неба. Он осторожно прошел по той части помещения, в которой не было мебели.

Сельскохозяйственная техника в разных стадиях разрушения, похожая на скелеты доисторических животных, стояла вдоль стен. Полная луна, словно глаз циклопа, освещала заваленный цементный пол, сложно было не споткнуться об упряжь, мешки и инструменты.

Дверь, к которой он направлялся, выходила на дорогу. Хорошие шансы напасть на потенциального преступника сзади. Облегчение вернулось, когда он вышел из сарая. Дождь прекратился. На некотором расстоянии, на проселочной дороге, он действительно разглядел силуэт припаркованной машины.

Телль завернул за угол, держась спиной к стене, и прислушался. Звук из кустов нарушил тишину, заставив сердце пропустить удар. У него, естественно, не было с собой табельного оружия. Он поискал что-нибудь для защиты и нащупал у ног толстый сук. Тень животного — кажется, крысы — метнулась из кустов под надворную постройку.

Он сжал орудие в руках. В то же мгновение стало совершенно темно, если не считать узенькой полоски лунного света через просвет в облаках. В этой полоске он и увидел человека, быстро двигавшегося к дому. Телль импульсивно шагнул из своего укрытия и, сжав шею преступника согнутой в локте рукой, надавил.

Крик, нарушивший тишину, заставил его ослабить захват. И пойманный не упустил шанс, всадив локоть ему в живот, развернувшись и ударив коленом в пах так, что Телль согнулся пополам. И голос, и красные резиновые сапоги показались ему знакомыми. Он застонал, сидя на корточках.

— Сейя Лундстрём? Я комиссар криминальной полиции Кристиан Телль.

— Берг, — сказала она дрожащим голосом, когда у нее восстановилось дыхание. — Сейя Лундберг.

Ему удалось встать на ноги. Увидев ее испуганные глаза, он вспыхнул гневом.

— Какого черта! Какого черта ты тут делаешь?! Это место преступления, а ты свидетель! Ты что, не понимаешь, насколько серьезно, что ты тайно бродишь тут в темноте? И насколько подозрительно?

— Нет или да. Я понимаю. Но это не то, что вы думаете.

Она сделала шаг назад, словно ее первым порывом было развернуться и убежать.

— Я ничего не думаю, — прошипел он и злобно вытер слезу, непроизвольно выкатившуюся из глаза от неожиданной боли. — Единственное, что я знаю: ты должна быстро и подробно объяснить, почему ты здесь, и, думаю, лучшим местом для разговора будет отделение полиции.

Она так отчаянно замотала головой, что шапка свалилась на землю. Темно-каштановые кудри водопадом рассыпались по плечам. Охваченный злобой Телль заметил, как влага сразу же усыпала их маленькими капельками-жемчужинками. Волосы казались удивительно жесткими, будто конскими. «Как у животного с непромокающей шерстью». У него возникло внезапное желание потрогать их и сразу же исчезло.

— Нет! Я имею в виду, что для этого нет никакого повода. Я понимаю, все это кажется странным, но я никак с этим не связана — я имею в виду, с убийством. Меня же даже не было здесь, когда Оке нашел тело, это вы уже знаете. Я объясню, но буду очень признательна, если сделаю это не в отделении полиции. Сейчас ведь Рождество… но не потому, что я очень люблю Рождество.

Последние слова она произнесла тихо, словно не ожидала какой-либо поддержки со стороны полицейского.

Телль подумал об отделении, где давно уже погашен свет. Сейчас там никого нет, кроме нескольких дежурных и несчастного охранника, который, наверное, разгадывает кроссворд и смотрит на часы каждые десять минут. Он вздохнул и пошел к машине, по-прежнему крепко держа Сейю Лундберг за руку.

— Ты что, не видела автомобиль? — не смог удержаться он от вопроса.

Она почти бежала, чтобы успевать за его широкими шагами.

— Нет. Было очень темно, а ваша машина стоит на другой стороне от въезда.

Она замялась перед открытой дверцей.

— А вы не позволите мне поехать на своей машине? Иначе я не смогу потом до нее добраться.

Она опять замялась.

— Может, мы могли бы поехать в Елльбу и выпить по чашечке кофе? Очень хочется кофе, а других дел у меня нет. И там вы сможете меня допросить.

Телль попытался уловить иронию в ее интонации. Иронии он не обнаружил, но все равно поразился пренебрежению к его попытке проявить авторитет. Он подумал, не отпустить ли ее, чтобы вызвать потом, после праздников. На данный момент ее едва ли можно подозревать в убийстве Вальца, и к тому же она вряд ли куда-нибудь сбежит.

Честно говоря, предложение выпить кофе было хорошей идеей по сравнению с другими имевшимися вариантами. Бутылка виски у телевизора под свет неоновой вывески. Гулкое эхо в отделении полиции. Он решился.

— Если уж пить кофе двадцать третьего декабря, то в городе. В Елльбу сейчас вряд ли что-то работает.

— Пойдем в бар на вокзале, — сказала она. Улыбка показалась ему знакомой, хотя он и не понял откуда.

Он выпрямился. Она свидетель. Без всякого повода находилась в безлюдном месте, где совсем недавно убили человека. Если она хотела поменять расстановку сил, пытаясь изобразить приятельницу или флиртовать с ним, то он не настолько глуп, чтобы поддаться на подобные уловки. Он решительно повел Сейю к ее машине.

Выехав вслед за ней на пустую дорогу, ведущую к городу, он поразился той внезапной неловкости, которую вызвала у него Сейя Лундберг.

Отвергнув бар на Центральном вокзале, где публика состояла в основном из хорошо знакомых Теллю личностей по долгу службы, они полчаса бродили в поисках кафе или ресторана, которые работали бы в этот час в канун Рождества. Место, которое они в конце концов нашли, было забито до отказа. В основном молодежью, теснившейся за маленькими круглыми столиками в огромном трехэтажном помещении. Пол был покрашен в блестящий светло-серый цвет, напоминавший грязный лед. Темно-красные стены украшали фотографии в духе пятидесятых. Он узнал Джеки Кеннеди по высоко взбитым волосам и большим белым солнцезащитным очкам. Молодые люди, во множестве набившиеся в кафе, вели себя еще более непонятно с тех пор, как запрет на курение изменил картину. Во времена юности Телля девчонки теснились в барах рядом с парнями, давая широкую возможность выбора. И существовала избитая, но тем не менее пригодная фраза для знакомства.

Сейя опередила его:

— Я в такие места обычно не хожу.

— Я тоже.

Музыка, на взгляд Телля, играла слишком громко. Они заняли столик у окна, который только что покинула влюбленная парочка. Очевидно, отправились домой, чтобы предаться любви там, где их никто не побеспокоит.

Обрамление для беседы, которую Телль хотел провести с Сейей, получилось достаточно абсурдным.

Наклонив голову, она напряженно искала что-то в своем большом матерчатом рюкзаке. Волосы снова копной упали на лицо. Она была абсолютно ненакрашена и одета практично, по погоде: джинсы и свитер. Она ведь находилась в деревенской глуши, когда он ее застукал.

Она нашла пакетик жевательного табака. Телль заметил, что у нее выступили капельки пота на верхней губе. И хотя он сопротивлялся неуместному чувству, это показалось ему безумно сексуальным. Еще больше его удивило то, что у нее проколот нос. Это свидетельствовало о некоей форме самоуверенности, которой, как он думал, у Сейи Лундберг нет. В носу не было сережки, поэтому сперва он решил, что это родимое пятнышко.

Она наклонилась вперед, положив локти на стол.

— Меня не было там, когда Оке нашел его, — сказала она и сделала глоток пива.

— Да, я знаю, — ответил Телль. — Мы до этого дошли. К тому же было очевидно, что ты лжешь.

Он поставил чашку на подставку.

— Вопрос только почему. И ты должна мне это объяснить. Так, чтобы я понял.

Она вздохнула и принялась грызть ноготь, глядя на закрытую летнюю веранду.

— Я не могу этого объяснить. Понимаю, что это кажется безумием, но я… хотела увидеть мертвого. Что-то тянуло меня туда, не только Оке. Я журналистка, или, во всяком случае, скоро ею стану. Я подумала, что, может быть… а, какая разница, что я подумала? Оке сказал, что все это очень тягостно, и не хотел ехать туда один. Но его следовало туда отвезти. Его жена серьезно больна. Думаю, он не хочет беспокоить ее понапрасну. И вообще, я обычно помогаю им. Со всем понемногу.

Она взглянула на Телля и повторила:

— Я хотела увидеть труп. Поэтому солгала и сказала, будто тоже свидетель. Иначе меня никогда не пустили бы в усадьбу.

— И какое у тебя впечатление?

Он отметил ее колебания. Многие и многие допросы, пусть и не в такой форме, научили его замечать, когда допрашиваемый размышляет, насколько его рассказ близок к истине. Меряет тебя взглядом. Мысленно перебирает различные версии — как линии, по которым нужно следовать до конца, чтобы выяснить последствия. В итоге ложь сплетается в единый клубок, который невозможно распутать даже профессионалу. Кто-то ломается и рассказывает правду. Труднее всего выяснить, лжет ли человек, сидящий перед тобой, или только скрывает часть правды. И имеет ли вообще эта утаенная часть правды какое-то отношение к расследованию.

— Я была восхищена. И напугана.

Он кивнул. Восхищение местом преступления было у них общим. Она огляделась, кажется, немного расслабилась, и он испугался, что она перестала обращать на него внимание.

— Что ты делала там сегодня? В темноте. В канун Рождества.

Она не выглядела разоблаченной, что показалось бы Теллю естественным — вместо этого на губах ее появилась кривая улыбка.

— А вы? Как у вас дела с Рождеством? У вас что, нет лучше занятия, чем бродить по месту преступления в такое время? А как же наряженная елка? Рождественская ветчина?

— Отвечай на вопрос, — сказал Телль, раненный в самую душу. В другой связи он истолковал бы улыбку как явное сближение. Его раздражала ее неуловимость, но, с другой стороны, возбуждало тепло: оно струилось из этих серо-зеленых глаз, от уголка рта, от голоса, такого глубокого и… чувственного.

Она проигнорировала холод в его голосе и откинулась на спинку стула.

— Рождество меня пугает. Я недавно разошлась, живу одна. Иногда чувствую себя одиноко. Не всегда, но сегодня. Я просто вышла и поехала. Я уже говорила, мне стало страшно. Я испытала ужас и восхищение. Я часто восхищаюсь от страха. Исследование помогает избавиться от него. Найти корни испуга. Наверное. Я поехала в Бьёрсаред, потому что, в какой-то степени, чувствовала себя причастной. Я думала о женщине, его жене. Хотела посмотреть, там ли она. Поговорить с ней.

— Как часть исследования или?..

Она притворилась, что не замечает его цинизма.

— Просто хотела с ней поговорить. И все. Но ее не было там, вы сами знаете. И тут вы на меня прыгнули.

Техноверсия «Джингл Беллс» была включена на полную громкость, и группа парней и девушек у длинной ярко-красной барной стойки начала горланить в такт музыке.

Телль посмотрел на Сейю и позволил себе улыбнуться.

— Пойдем отсюда. Мне кажется, я знаю место получше, если хочешь выпить чего-то покрепче. Но это будет без комиссара криминальной полиции Телля.

Мгновение он колебался, прежде чем выбросить здравый смысл за борт.

— Пусть будет Кристиан.

Она улыбнулась в ответ. Он подумал о тонком сердечке, украшавшем кофейную пенку, — от него остался лишь след на внутренней стороне чашки. В то самое мгновение, когда снова усомнился в своем профессионализме, Телль вспомнил тот вечер в баре на вокзале. Она, Сейя, сидела на барном стуле рядом с ним, не снимая куртку. Телль тогда подумал, что эта женщина излучает то же одиночество, что и он сам. Одиночество душевное, неискоренимое. Другие люди скорее усиливают чувство, будто стоишь на духовном поле, где все остальное сносит порывом ветра. Карина, с которой он был ближе всего к тому, чтобы начать совместную жизнь, выразила это следующим образом: «Кристиан, согласно твоей картине мира, ты находишься в его центре. Все другие люди — периферийные тени. Ненадежные. Ненужные».

— Пусть будет.

Сейя Лундберг через голову натянула ветровку.

Оказывается, она могла выпить больше пива, чем он ожидал. Этот просчет стоил ему остатков здравого смысла. Проще говоря, он здорово напился.

В баре под гостиницей «Европа» было множество сортов пива, и в какой-то момент они решили, что должны попробовать их все. Когда добродушный ирландец, владелец бара, около полуночи выключил электрические канделябры и доброжелательно выпроводил их, приговаривая: «Не забудьте про Рождество. С Рождеством, ребята», — им пришлось держаться друг за друга.

После дождя успело подморозить. Улицы были пустынными и скользкими. Канал, берега которого украшали мерцающие гирлянды, покрылся тонким слоем льда. Широкие каменные ступени, ведущие вниз, к воде, также оделись льдом, как и кованые цепи, натянутые поперек лестниц, чтобы народ не свалился в воду. Как Телль потом припомнил, они не задумываясь проигнорировали эту меру безопасности. Сидели на самой нижней ступени, поставив подошвы на тонкий лед канала.

В конце концов мороз пробрал их до костей. И поскольку они промерзли насквозь, а ноги потеряли чувствительность от холода, то его приглашение зайти не выглядело странным.

— Я живу совсем рядом, — сказал он, — пойдем ко мне, а то окоченеем окончательно.

И это было правдой. В любом случае в таком состоянии вести машину она все равно не могла.

Они вовсе не планировали оказаться в постели. Это явилось результатом ошибочного суждения, подумал он утром Рождества, когда бледное солнце стало светить ему в глаза, за которым последовало сильное опьянение.

Похмелье и страх молоточками бились внутри черепа. Это могло дорого ему стоить, это будет трудно объяснить коллегам. И объяснить Эстергрен — если слухи достигнут такого масштаба. А они наверняка достигнут, учитывая, что в отделении полиции любили посплетничать за кофе.

Он вытянул руку и провел вдоль ее тела, осторожно, чтобы не разбудить. Она натянула покрывало на бедра, прежде чем они заснули на рассвете. Под тонкой кожей беззащитно просвечивали позвонки, а утренний свет озарил густые волосы на затылке. Спокойное, ровное дыхание, словно у спящего ребенка.

В памяти всплыл вчерашний вечер: он вдруг вспомнил ее лицо под собой: приоткрытый рот и распахнутые глаза, рассказавшие ему о страхе и доверии в вечном лунном свете, расцветившем ночь. Их тела купались в нем.

Когда ровное дыхание прекратилось, он понял, что она проснулась.

— Кристиан.

— Да.

— Я не решаюсь повернуться. Боюсь увидеть, что ты раскаиваешься.

Ее голос охрип от вчерашних возлияний и приключений. Он прервался и перешел в шепот, так что слова скорее угадывались. Телля вдруг наполнило тепло. Зародившееся в кончиках пальцев и огненной волной разлившееся по телу, оно докатилось до больной головы и выплеснулось наружу в улыбке, которую одновременно хотелось и показать, и скрыть.

Ему всегда было сложно понять все эти неписаные правила в начале любовных отношений. Точно выверенные дозы того, что нужно отдать или принять, — мужчина должен иметь над этим полный контроль, чтобы его не сочли ни надменным дьяволом с интимными проблемами, ни тряпкой, которая связывает и душит.

Она повернулась, и он неловко погладил ее по встрепанным волосам.

— С Рождеством, — сказала она и накрылась покрывалом с головой.

Целый день Сейя повторяла себе, что сейчас пойдет в Нурдстан, чтобы забрать там свою машину и поехать домой. Сначала они только позавтракают. Она позвонила Оке и попросила помочь — задать корм Лукасу, а Телль в это время побежал в магазин, чтобы купить рисовый пудинг, солодовый хлеб и сыр чеддер; кроме этого, он нашел в парфюмерном отделе туалетную воду и завернул ее в цветастую бумагу.

Потом они валялись вместе перед телевизором, смотрели мультфильмы про Дональда Дака и Рождество Карла Бертиля Юханссона, и еще какой-то старый фильм, пока не допили те полбутылки виски «Джеймсон», действительно оказавшегося у Телля. Так Сейя и осталась до следующего утра Рождества, снова позвонив Оке и попросив об услуге.

В коридоре они долго держались за руки, потом Сейя высвободилась. Телль стоял в дверях, пока внизу не стихли шаги и не захлопнулась дверь подъезда. В первый раз за два дня он подумал о работе. От этой мысли засосало под ложечкой.