Замерзшее мгновение

64

— Он сказал, что убил их, поскольку они это заслужили, и отказался от адвоката. Наверное, ему кажется, что защищаться нет необходимости.

Телль и Бернефлуд стояли за зданием полиции — выщербленная брусчатка, полусгнившие скамейки. Классическая бочка из-под цемента, наполненная песком, предназначалась для тех, кому не удалось бросить курить, несмотря на строгий запрет.

— То есть ты от него ничего не добился?

— Ни звука. Буквально ни звука. Он молчит с тех пор, как сделал признание. Рассказал свою историю и заглох. Это начинает действовать на нервы.

Бернефлуд задумчиво присвистнул.

— Кто бы мог подумать, что этот маленький ублюдок настолько уверен в себе? Я считал, он просто весь на нервах.

Телль согласно пробормотал что-то и закурил вторую за последние пять минут сигарету. Если уж ты добрался сюда, нужно пользоваться моментом. Раньше он часто запирал дверь в свою комнату, открывал окно и высовывался с сигаретой наружу. Стряхивал пепел в один из горшков с цветами — только Богу известно, как они оказались на его подоконнике. Узнав, что у Эстергрен рак легких, он начал спускаться на лифте сюда, на задний двор. Он оказался именно таким — банальным и предсказуемым.

— Не знаю, самоуверен ли он.

Он несколько часов провел с Себастианом Гранитом. Подозрений, что тот по двум первым убийствам мог выгораживать другого преступника, больше не было. Особенно после того, как его отпечатки обнаружили во взятом напрокат джипе, следы колес которого остались на месте убийства. А поскольку в обоих случаях использовалось одно и то же оружие, Гранит был замешан в убийстве Вальца.

Хуже дело обстояло с Мулином. Телль был уверен, что Себастиан Гранит знает, кто убил Мулина, но после первоначального шока он ничем не выдал волнения и не собирался говорить. Время шло, и недовольство Телля невозможностью раскрыть дело полностью, росло все сильнее.

— Нет, — сказал он, поразмыслив. — Он молчит не потому, что уверен в себе. Просто закрылся. Вероятно, он… больше, чем комок нервов. Сидит и думает о чем-то другом, словно действительно может отключиться от реальности, как по заказу.

— Это, наверное, наследственное, — пробормотал Бернефлуд и, кажется, собрался продолжить свою мысль, но зашелся кашлем. Сотрясаясь, он повернулся к Теллю спиной, и тот с готовностью похлопал его между лопатками, краем глаза косясь при этом на ряды окон.

— Ну ты как? Кашляешь будто туберкулезник. Что ты говорил?

Бернефлуд вошел внутрь и вызвал лифт.

— Да просто сказал, что это, видимо, наследственное. Мамаша произвела на меня такое же впечатление. Временами она отключалась, даже не замечала нас. А иногда обращала слишком много внимания. Эта баба — настоящая психопатка. Неудивительно, что и он стал полоумным, бедный парень.

Телль кивнул с отсутствующим видом. Он направился к кафетерию, а не в свою комнату, чувствуя, что все равно не сможет сконцентрироваться на чем-то существенном.

Бернефлуд последовал за ним, продолжая говорить, и, кажется, не требовал большего внимания, чем Телль мог сейчас ему уделить.

Взяв кофе и булочки с корицей, они пошли в отдел, где их и нашел Гонсалес, испытывавший острую потребность в общении после нескольких часов работы за письменным столом.

— Черт, у меня рука отсохла от компьютера и телефона, — пожаловался он, скривившись от боли. — Может, тем, кто много говорит по телефону, нужно иметь наушники?

Телль спрятал улыбку. Было много общего между Гонсалесом и им самим в начале карьеры: нетерпеливым, энергичным, жаждущим приключений. Гонсалес наверняка сейчас переживал первую фазу разочарования из-за того, что работа не соответствовала его ожиданиям.

— Вам что-то удалось узнать? — спросил юный коллега, кивнув в сторону Бернефлуда.

Тот откусил от булки, покачал головой и бросил взгляд на Телля.

— Не слишком много, кроме того, что она, кажется, полностью невменяема. Довольно неприятная, я бы сказал. Не хотел бы я встретиться с ней в темном переулке.

— О’кей, а вот мне удалось кое-что выяснить. Я сидел на телефоне…

Гонсалес умолк, когда Телль поднял руку у него перед носом.

— Подожди-ка, было кое-что еще странное в этой тетке, до меня только сейчас дошло. Пока мы там были, появилась девица. Или не совсем девица: лет тридцать пять — сорок, из службы социальной помощи на дому. Но и я, и Бенгт почувствовали, что с ней что-то не так, правда?

Бернефлуд оживленно кивнул.

— Если она из социальной помощи, то я Дональд Дак. У нее… другая одежда и… другое поведение, — сказал он с набитым ртом, жуя булочку. — Кроме того, она обеспечила тетке алиби на момент убийства.

Телль кивнул.

— Давайте сядем и более детально в этом разберемся. Бекман здесь?

— У нее очень короткие волосы, большие серьги и яркая помада, — продолжал Бернефлуд, как будто его не перебивали. — Нахальный вид и большая, чертовски отвратная змея, вытатуированная на шее, как у гребаного морского волка.

— Что у нее было?..

Гонсалес ударился коленками о стол и учинил всеобщий беспорядок, прежде чем сумел внятно сообщить свою информацию.

В тот самый момент, когда Телль резко затормозил перед красно-коричневым кирпичным домом после безумной гонки по шоссе с включенным спецсигналом, зазвонил телефон и на дисплее высветился номер Микаэла Гонсалеса.

Телль заметил разочарование Гонсалеса, когда тому приказали оставаться в отделе и как можно скорее выяснить все возможное о женщине с татуировкой в виде черной змеи на шее. Принять такое решение Телля заставило вовсе не предчувствие того, что Бернефлуд взбесился бы даже от одного намека на необходимость остаться у письменного стола.

У Бенгта Бернефлуда, каким бы бесчувственным и социально безнадежным он ни был, за плечами имелся более чем тридцатилетний опыт подобных ситуаций. Теперь он действовал на автопилоте, казался равнодушным, какого бы преступника они ни брали. Его не покидало хладнокровие там, где другие бывалые полицейские теряли голову. Зависело ли это от его эмоциональной ущербности или равнодушия к бедам других людей, в данном случае не имело значения. Телль должен бы признать: хотя коллега сильно напрягал его, и одному только Богу известно, как часто это происходило, в сложных случаях присутствие Бернефлуда означало безопасность.

Предстоящий визит к Сульвейг Гранит не был критической ситуацией в полицейском понимании. В квартире находились лишь две женщины, какими бы сумасшедшими они ни были. Вот только у Телля было дурное предчувствие. Кроме того, ему казалось, что от их действий в ближайший час будет зависеть исход данного дела — которое представлялось ему раскрытым уже несколько дней назад.

Гонсалес вкратце подтвердил сведения Греты Ларссон: Селандер лежала в психиатрической больнице три раза в возрасте от восемнадцати лет до двадцати одного года. Он сделал заявку на доступ к информационным базам больниц, но, как известно, на это потребуется время.

— До своего совершеннолетия она находилась в закрытом лечебном заведении чуть больше года… Ее приговорили к принудительному психиатрическому лечению в девятнадцатилетнем возрасте за попытку убийства. Она пыталась убить Гуннара Селандера, своего отца… На данный момент у меня все. Будьте осторожны.

Участившееся сердцебиение было знакомо ему с тех времен, когда он работал патрульным. Обостренные чувства. Внимание к деталям: Телль заметил, что ручка мусоропровода на втором этаже наполовину оторвана и люк приоткрыт. Подъезд наполнял слабый запах гниющего мусора. Ему пришло в голову, что с тех пор, как он стал комиссаром, количество визитов в незнакомые подъезды за неделю сильно сократилось.

Он нащупал в кармане бумажник. Тяжесть пистолета придавала ощущение безопасности, как обычно, когда он надевал кобуру. Он позвонил в дверь, приложил полицейский жетон к глазку и стал ждать.

Из квартиры не доносилось ни звука. Телль обернулся и посмотрел на Бернефлуда. Тот тоже взялся за кобуру.

Бернефлуд кивнул. Телль нажал на ручку, и дверь беззвучно отворилась.

В машине по дороге сюда они обсуждали планировку квартиры: коридор — длинный и узкий упирается в ванную. Кухня расположена в дальнем конце налево, гостиная — рядом с кухней. Они сразу же отметили тот же запах: затхлый, с примесью дыма и перезрелых фруктов.

Они нашли Сульвейг Гранит там, где она и сидела, когда они уходили. Руки лежали на тощих коленях ладонями вверх. Она походила на собаку, демонстрирующую покорность. Или на брошенного человека, готового смириться с неизбежностью.

Она смотрела перед собой пустым взглядом. Осколки разбитого фарфорового голубя так и лежали на полу. Телль опустил оружие и через плечо махнул рукой Бернефлуду. Тот начал методично обыскивать квартиру в поисках следов Селандер. Они уже поняли, что ее здесь нет.

Телль присел на корточки и спокойно спросил:

— Где Каролин Селандер?

Гранит словно бы не заметила его присутствия.

— Мы все равно найдем ее, Сульвейг. Просто без вашей помощи это займет чуть больше времени. А защищая ее, вы только вредите себе.

Он решился чуть приблизиться к ней. По-прежнему сидя на корточках, собрал осколки и положил их на журнальный столик рядом с Сульвейг Гранит. Ее глаза сузились, а покрасневшие руки непроизвольно сложились в горсти, словно оберегая разбитую фигурку.

— Вы не должны защищать ее, Сульвейг.

Телль приблизился настолько, что теперь, вытянув руку, мог бы дотронуться до ее лодыжек. Но не стал этого делать.

— У вас нет сил. Кроме того, она этого не заслуживает. Она ведь бросила вас здесь, не так ли? Не взяла с собой. Так зачем вам рисковать ради нее?

Какое-то время слышался только звук открываемых и закрываемых дверей и приглушенные шаги Бернефлуда.

«Черт возьми, она даже ни разу не моргнула».

Телль сразу же увидел в ней сына. Все соответствовало словам Бернефлуда: они оба умели отключать реальность, когда та становилась невыносимой.

— Где она, Сульвейг? — снова спросил он. — Вы никого не убивали, так? Все, что произошло, — это ведь не вы сделали? Но пока мы не сможем допросить Каролин Селандер, вы единственная, у кого есть мотив и нет алиби. Так что говорите, ради себя самой.

Последние слова он произнес, вслушиваясь в нарастающий шум из глубины квартиры. Потом раздался короткий возглас Бернефлуда. Через секунду тот появился в дверях с пистолетом в руке. Он выглядел собранным и коротко сказал:

— Шеф, ты сам должен на это взглянуть.

Телль прошел мимо него в коридор. Неприятное чувство, засевшее в нем, достигло предела, и он вдруг понял, что заставило его с бешено бьющимся сердцем побить все рекорды скорости на шоссе Е6.

Сейя с ее иррациональным ощущением вины и проклятыми журналистскими амбициями. Тогда в полиции она, очевидно, хотела рассказать ему нечто связанное с Каролин Селандер. Она что-то узнала, но он слишком устал и гордился собой, чтобы выслушать. А вместо этого вынудил ее приехать сюда, в эту вонючую, темную, отвратительную квартиру с двумя ненормальными…

С мобильником у уха Бернефлуд обогнал его и молча показал на маленькую комнатку, из которой пришел. Люстра освещала темно-коричневое ковровое покрытие в коридоре.

— …женщина, около тридцати лет, — услышал он голос Бернефлуда, говорившего по телефону. — Нет-нет, она жива. Но ее чем-то сильно ударили по голове… Да, именно, связано с этим. По-моему, это одна из свидетелей, которых мы допрашивали.

Она лежала в странной позе, подвернув под себя руку. На первый взгляд казалось, что у нее проломлен затылок. Он похолодел, но потом заметил, что это не так. На пороге и под ее телом была кровь.

Вероятно, ее ударили, когда она входила в комнату, и протащили чуть вперед, чтобы она не лежала у двери. «Никто не позаботился положить ее поудобнее», — вдруг беспомощно подумал он. Сколько же времени она пролежала так в этом сумасшедшем доме?

Он опустился на колени и поправил ее руку и голову. Ее рука чуть дрогнула, когда он дотронулся до нее.

Бернефлуд, очевидно, дозвонился до комиссара криминальной полиции Буроса и издал гогочущий, совершенно неподходящий в данной ситуации звук. Раздражение Телля сменилось злобой на коллегу, который, кажется, удовольствовался тем, что проверил, живали Сейя, и принялся болтать с Бьёркманом.

— Йес! — воскликнул Бернефлуд.

Из разговора Телль понял, что на имя Каролин Селандер зарегистрирована машина, минивэн.

— Потише, черт тебя подери! — прошипел Телль. — И немедленно объявляй машину в розыск.

— Спасибо, я знаю, что делать.

Бернефлуд был по-прежнему возбужден проведенной операцией.

— Теперь чертова баба у нас в руках, Телль!

Веки Сейи чуть дрогнули, когда Телль осторожно положил ее голову себе на колени. На брюках появились пятна крови. Но в основном кровь свернулась в вязкую массу вокруг раны на голове.

— Они скоро приедут, — сообщил Бернефлуд и захлопнул крышку телефона. — Видал, какая тут чертовщина?

Он обвел рукой маленькую гардеробную, которая, очевидно, теперь выполняла другую функцию. Только теперь Телль обратил внимание на святилище Мю Гранит. Стены покрывали политические плакаты и одежда, очевидно, представлявшая разные возрасты и стили Мю. Афиши музыкальных групп — «Сестры милосердия» и «Кьюр». Одна стена была покрыта стихами и страницами из дневников.

Он подошел поближе и смог прочитать отдельные мысли, типичные для девушки подросткового возраста: большие широкие буквы с наклоном влево.

Виниловые пластинки стопками лежали на скамье вместе с книжками, школьными каталогами, иллюстрированными и музыкальными журналами. Все пестрело от фотографий и ксерокопий снимков Мю: в детстве, у надувного бассейна в саду; чуть постарше, в шортах, с длинными ногами и руками; в четырнадцать лет, с крашенными хной волосами.

На маленьком столике, накрытом скатертью, стоял горшок с пыльным букетом засохших роз. Между цветами торчала карточка: «Мю в день 18-летия». Сверху висела увеличенная черно-белая фотография Мю. Телль подумал, что это, должно быть, один из ее последних снимков. Стоя на широкой каменной лестнице, она безмятежно улыбалась. По сравнению с зажатым четырнадцатилетним подростком на фото рядом она превратилась в цветущую женщину. Это была красивая карточка. Телль понимал, почему они выбрали в качестве объекта для поклонения именно ее.

Бернефлуд снова возник рядом.

— Отвратительно, да? Как жертвенник.

В тот самый момент, когда врачи «скорой» постучались и вошли в квартиру, Сейя открыла глаза.

— Черт, — сказала она, увидев Телля.