Замерзшее мгновение

62

Микаэл Гонсалес потирал переносицу и вздыхал в такт со своими коллегами во время срочного совещания, хотя неожиданный поворот дела привел его в сильное возбуждение.

Он слишком молод, чтобы работать в криминальной полиции, — вначале он слышал это постоянно. Некоторые одобрительно кивали, улыбались при виде его энтузиазма, хлопали по плечу. Другие шутливо говорили о руководящей должности: «Поглядим, кем он станет».

Иногда, правда, тон менялся. Далеко не всем нравится, когда кто-то быстрее остальных продвигается по служебной лестнице, — и не важно, являлось ли причиной этого продвижения стремление достичь большего или квоты для эмигрантов, которые так любили обсуждать коллеги — полицейские с низким уровнем IQ.

Плохо скрытая ненависть сперва злила его и побуждала к борьбе. Это он принес из дома. Его учили, что нельзя жрать дерьмо. Так его воспитала мама, которая безумно гордилась тем, что ее единственный сын работает в полиции, однако никогда не позволила бы из-за этого перед кем-то прогнуться. Вначале он боролся ради нее. Не потому, что всегда идентифицировал себя со словом «эмигрант» — он все же прожил в Швеции всю жизнь, — а из-за уважения к маме. Потому что борьба против скрытого расизма, которую она вела с приезда в Швецию в середине семидесятых, должна хоть чего-то стоить.

Однако бороться можно было по-разному, и через какое-то время он перестроился. По своей природе он был позитивным человеком. С годами научился использовать свое обаяние как оружие: оно позволяло преодолеть непонимание, разоружить противника и позволить контролировать ситуацию, не становясь жертвой собственной злобы.

Он не желал другого места — всегда хотел служить в криминальной полиции. Поэтому подростком запоем читал детективные романы и скупал все более или менее реалистичные полицейские сериалы. Он дважды подавал документы в полицейскую академию, прежде чем его туда приняли.

Он легко ассоциировал себя с одиноким, высокомерным и отважным криминальным полицейским из романов Хеннинга Манкелля, Колина Декстера или Майкла Коннелли — не важно.

Пока его полицейская работа мало походила на расследования из телесериалов и книг. Будучи патрульным — это время казалось ему бесконечностью, — он отправлял пьяных бомжей в вытрезвитель, разбирал конфликты в квартирах, останавливал водителей за нарушение скорости, задерживал карманников, перебирал бумажки и заполнял заявления об угнанных машинах. Наконец, в один прекрасный день, он смог заняться более важными вопросами. Табличка с собственным именем на двери своей комнаты привела его в восторг. Надпись на будущей визитной карточке: «Микаэл Гонсалес. Отдел по расследованию убийств».

И после этого он снова перебирал бумажки. Продолжал писать рапорты о пьяных ссорах в квартирах, с единственной разницей, что теперь эти случаи чаще заканчивались ранением или убийством.

— Да, погонь на машинах по городу не много, — обычно отвечал на расспросы мальчишек на площади. Ребята, еще не охваченные характерной для компаний постарше ненавистью к полиции, все равно впечатлялись. Тех, кто имел старших братьев, удивить было трудно.

— Он меньше, чем у Славко. — Единственный комментарий одного из пацанов, когда Гонсалес, проявив непростительный непрофессионализм, показал им свой табельный пистолет.

Прецедент, помимо всего прочего, стоил Гонсалесу нескольких бессонных ночей, пока он решил не заявлять на старшего брата этого паренька за незаконное хранение оружия. Исходя из логики, правда, далекой от юриспруденции, он признал, что способ обнаружения пистолета не дает ему права судить. Easy come, easy go[11] — что-то типа того. Или же он просто испугался, что станет известно, каким образом он пытался произвести впечатление на малолеток.

Теперь он практически ничего не знал о своем районе. В его присутствии уже не упоминали о мелких кражах и взломе киосков и машин, которые раньше постоянно обсуждались со старыми приятелями. Вероятно, больше из-за уважения к выбору, сделанному Гонсалесом, и его спокойному сну, чем из-за боязни, что он кого-то сдаст. В их районе кодекс чести был превыше государственных законов. Он ответил на звонок — кого-то неправильно соединили с коммутатора, — положил трубку и остался сидеть без дела. Эндорфины, забурлившие в крови после известия об убийстве Свена Мулина, начали успокаиваться.

«Исследовать» — любимое слово Телля. Ознакомиться, собрать информацию, потянуть за отдельные ниточки. Думать дальше.

Ему легко говорить.

Гонсалес вовсе не был новичком в полицейской работе над расследованием убийства: структура и способ действии во многом совпадали вне зависимости от того, кто убил и кого убили. Вместе с группой он участвовал уже во многих делах.

В случае с джипом он получил больше свободы, хотя прямо никто этого не обозначил. Ему доверили делать собственные выводы и планировать работу.

Теперь он сидел здесь и отваживался думать самостоятельно, без приказов.

Из Буроса он выписал дело 1995 года, закрытое в связи с недостаточностью доказательств. Никто из опрошенных не мог назвать ни одного потенциального убийцы. И не было никаких доказательств, что Мю Гранит сама не свернула с дороги, не поскользнулась и не расшибла голову о камень.

Между грудами бумаг на письменном столе лежал блокнот. Гонсалес открыл в нем пустую страницу, написал на ней «Мю» и обвел имя кружком.

«Начните с года совершения убийства и работайте по времени назад», — сказал Телль. Гонсалес зажмурился и попытался представить, что может быть важного в жизни молодой девушки и важно в его собственной жизни. Где она жила? Чем занималась? Он написал на полях: «работа/учеба». Имела ли друзей, парня? «Бойфренд/друзья/ компания».

Из данных переписи он узнал, что она была зарегистрирована по адресу в Буросе вместе с матерью. В последние два года у нее существовал еще один адрес, для корреспонденции, в другой части Швеции, в Стеншённ. Похоже, полное захолустье. По тому же адресу был зарегистрирован Фонд Арнольда Янссона в пользу всеобщего образования и ремесленного обучения.

С 1999 года фонд содержал образовательный Центр развития местного ремесленного искусства, но до этого здесь находилась Высшая народная школа и ее общежитие. Там же можно было прочитать, что школа расположена в центральной части страны.

Гонсалес удивленно поднял брови: если Мю жила и училась последние два года в какой-то дыре, в глуши, то, возможно, разгадка каким-то образом связана со школой или с теми местами? Собрать людей разного происхождения, которые по различным поводам оставили свой дом, в одном бараке в лесу — настоящая программа «Последний герой». Могло случиться все, что угодно, подумал он.

Но что же в действительности имело отношение к его расследованию? Ведь в Стеншённ никого не убили. А трое мужиков, по чьей вине, вероятно, погибла Мю, уже им известны. Он искал кого-то близкого к Мю и способного на убийство, чтобы отомстить за нее или, возможно, защитить ее брата.

Телефонный звонок вновь прервал его размышления.

— Микаэл?

— Мама, у меня сейчас нет времени. Я работаю.

Он решительно положил трубку. Вечером придется за это ответить. Он встал и начал расхаживать от стола к двери и обратно.

Есть только две альтернативы, решил он через какое-то время. Будь у трех тридцатилетних мужиков острая потребность в деньгах и намерение кого-то ограбить, они не выбрали бы в качестве жертвы девушку восемнадцати лет. Всем известно, что подростки всегда без денег — особенно если возвращаются с вечеринки. Нет, скорее всего они на пьяную голову решили изнасиловать Мю, иначе зачем гнаться за ней по лесу? Они хотели обесчестить ее, но происшествие приняло совсем другой оборот, и они оставили ее лежать без сознания на снегу.

Он попытался соединить разные ниточки.

Таким образом, кто-то вступился за честь Мю, жестоко и гневно. Кто именно? Семья, разумеется: признание Себастиана Гранита только что переписано с кассеты и составлено в письменном виде.

Следующая мысль Гонсалеса была о разгневанном отце, но согласно данным переписи, отец Мю неизвестен. Но может, он все равно где-то существовал и стремился отомстить обидчикам дочери, а также матери и остальному миру, не желавшему признать в качестве отца его собственного ребенка?

Да мать. Сульвейг Гранит. Встретившись с ней, Телль высказал мнение, что у этой женщины слишком слабая психика для совершения убийства. Это само по себе являлось противоречием, поскольку нормальный, разумный человек не убивает других людей вне зависимости от того, что они сделали его семье. Или нет?

В его воображении возникли сестры, а секундой позже они лежали в снегу, брошенные умирать, потому что несколько взрослых, похотливых и пьяных мужиков слишком боялись за свою шкуру, чтобы позвать на помощь.

Он бессознательно сжал кулаки и стер картинку.

В снегу лежала не его сестра. И не было повода углубляться в размышления, что является морально оправданным и человечным. Это не его задача. Он здесь для того, чтобы выполнить свою работу, найти убийцу. А судить должен закон.

«Бойфренд?» — написал он в блокноте.

Он поднял трубку и набрал номер ректора ремесленного центра Стеншённ. Удивительно, но ему ответил человек, а не автоответчик.

— Мне нужны данные одной из учениц, посещавших Высшую народную школу с тысяча девятьсот девяносто третьего по девяносто пятый год. Я понимаю, что это было очень давно, но…

Женщина на другом конце линии рассмеялась. У нее был приятный голос.

— Да, это было давно. Я работаю здесь ректором только полтора года, так что совершенно точно не могу вам помочь. Берит Ерпе, которая была ректором до меня, участвовала в создании центра, но, понимаете, это совершенно новая организация, хотя за нами стоит все тот же фонд. Раньше здесь находилась более традиционная Высшая народная школа.

— Может, вы могли бы подсказать мне, кто работал там в девяносто пятом году?

— Не знаю… — Она помедлила. — Могу я перезвонить вам на следующей неделе? Тогда я успею связаться с фондом. У них, конечно же, должны быть сведения о том, кто здесь тогда работал. Но мне известно, что Маргарета Фолькессон, председатель фонда, сейчас в отпуске и…

— Боюсь, что не могу ждать до следующей недели, — прервал ее Гонсалес. — Я веду расследование убийства, и чрезвычайно важно, чтобы сведения, которые мы запрашиваем…

— О’кей, — согласилась она, и Гонсалес тут же пожалел о неуместном официальном тоне. Она ведь действительно хотела помочь.

— Не вспомните кого-то, кто может знать больше? — примирительно спросил он.

— Пожалуй, да, — сказала женщина, помолчав пару секунд. — Вы могли бы поговорить с нашим секретарем, Гретой Ларссон. Она работает в фонде целую вечность и исполняла обязанности секретаря Высшей народной школы в течение многих лет. Возможно, она могла бы вам помочь.

— Не соедините меня с ней?

— Ну-у-у, это не так легко. Она сегодня не работает…

— В смысле, мне нужен номер ее телефона.

На том конце линии вновь стало тихо.

— Как я уже сказал, мы расследуем убийство, и у меня есть право…

— Да-да, минутку.

Когда она вновь взяла трубку, он уже приготовил ручку и бумагу.

Старик, которому, судя по голосу, было лет сто, ответил после десяти гудков, когда Гонсалес уже собирался отключиться. Он сообщил, что Грета Ларссон гуляет у озера и вернется часа через два. Но у нее с собой мобильный. Сам он большую часть дня проводит в постели — сердце побаливает.

Гонсалес был вынужден прервать пожилого господина, поблагодарив его за помощь, и позвонил на мобильный Греты Ларссон. Она ответила почти сразу же, резким «алло».

Когда он представился, она громко вздохнула и рассмеялась.

— О Господи, как же я перепугалась. Понимаете, я обзавелась этим телефоном, потому что Гуннар, мой муж, сильно болен и у него должна быть возможность связаться со мной. У него есть домашняя медсестра, которая приходит каждый день, когда я на работе, но в выходной я люблю бывать на природе.

Ее голос потонул в громком звуке, который заставил Гонсалеса далеко отставить руку с телефоном, чтобы не лопнули барабанные перепонки.

— Простите, мне пришлось снять рюкзак и… Я так встревожилась, когда зазвонил телефон. Больше ни у кого нет этого номера, и я подумала, что…

— Я понимаю, что вы подумали, госпожа Ларссон.

Кажется, пора перехватить инициативу.

— Я хочу задать вам несколько вопросов об ученице, посещавшей Высшую народную школу Стеншённ двенадцать лет назад. Конечно, прошло слишком много времени, но давайте попробуем. Нам бы очень помогло, если бы вы вспомнили хоть что-то. Ее звали…

— У меня исключительная память, констебль. Подождите еще секунду, я присяду на камень…

Ее голос снова утонул в шуме, и Гонсалес вздохнул.

— Мю Гранит, — сказал он, прежде чем Грета Ларссон успела открыть рот.

— Гм… звучит знакомо, — задумчиво пробормотала она, явно что-то прихлебывая.

«Это бесполезно».

— Как она выглядела, хотя бы примерно? Тогда, я имею в виду. У меня хорошая память на лица. Понимаете, в то время я была для учеников всем понемногу: руководителем, куратором. Молодые люди довольно требовательны в своей растерянности.

Гонсалес снова вздохнул.

— На фотографиях, которые я видел, у нее крашенные в черный цвет волосы и сережка в носу. Я мог бы переслать снимок…

— Нет, я знаю! — воскликнула Ларссон так громко, что Гонсалес подпрыгнул на стуле. — Вы сказали «Гранит»! Да, тогда я точно знаю! Конечно, это было давно, но я помню ее, потому что у меня с ней было довольно много трудностей, скажем так.

— Трудностей? — переспросил Гонсалес, вцепившись в трубку.

— Да, можно и так сказать. Понимаете, помимо всего остального, я занималась еще и общежитием. А она сняла комнату, потом выехала оттуда и снова въехала. Я едва успевала оформить бумаги, а она уже вновь меняла решение. Поэтому я так хорошо ее помню.

— Вы имеете в виду, что она бросила школу, а потом пожалела об этом…

— Вовсе нет, дело было в любви. Она постоянно переезжала в одну из преподавательских квартир, к нашему тогдашнему… можно сказать, инженеру по эксплуатации. Ответственному за все вопросы. Сначала все было тихо-спокойно. Потом начинались ссоры, слезы и переезд. Потом снова все тихо-спокойно. И все это происходило достаточно открыто, неприлично, если вы хотите знать мое мнение. Понимаете, что я имею в виду? Стеншённ была небольшой школой — все знали друг о друге практически все. Не потому, что я такая старомодная дура — хотя я и немолода — и не могу принять другие отношения, кроме нормальных, но ведь совсем не обязательно афишировать свои дела в спальне…

Она перевела дух.

— Ой, Боже мой, я, кажется, разболталась. Эти разговоры по мобильному дорого обойдутся полиции!

— Простите, госпожа Ларссон, ничего страшного, но я все же не понимаю. Что вы имеете в виду, говоря «другие отношения»?

— То, что она была лесбиянкой, естественно! А вы что подумали? Не потому, что это странно, констебль, но это ведь стало так явно! Понимаете, в школе действовали старые установления, запрещающие ученикам принимать в своей комнате посетителей мужского или женского пола, именно поэтому ей и приходилось переезжать в дом инженера каждый раз, когда у них все налаживалось. Конечно, это не очень современно со стороны школы, но таким образом можно было избежать многих затруднений. Понимаете, констебль, ничто не создает столько трудностей, сколько любовь. А ведь ученики находились там, чтобы учиться.

— То есть вы имеете в виду, что у Мю Гранит в школе была связь с женщиной — инженером по эксплуатации?

— Именно так, и это продолжалось практически все ее обучение. Я помню даже, что как-то пыталась поговорить с ней, когда она, заплаканная и подавленная, хотела снова получить комнату в общежитии после очередной ссоры. Я посоветовала ей сконцентрироваться на учебе. Я жалела ее, она была способной девочкой. Но ей, естественно, было на плевать на меня; наверное, она считала, что я должна заниматься своим делом. Она ведь была влюблена, а любовь ослепляет, не правда ли, констебль? Вероятно, за годы работы вы видели немало подобного — все эти преступления по страсти, или как там это правильно называется.

Она рассмеялась, и Гонсалес предпочел не разуверять ее в том, что он видавший виды криминальный полицейский.

Она вновь посерьезнела.

— Конечно, это не мое дело, но я действительно придерживалась невысокого мнения об этом инженере по эксплуатации. Она была… в каком-то смысле странной я считала так с самого начала. Не только из-за ее ориентации. Кроме того…

Она засомневалась.

— Кроме того — что?

— Не хочу разносить сплетни, но это ведь было так давно и вы говорите, что это, вероятно, важно для вашего расследования…

— Что, госпожа Ларссон? Что может быть важно для расследования?

— Мне кажется, она была пациенткой психиатрической больницы, прежде чем пришла к нам в школу. Понимаете, я работала постоянным секретарем комиссии по приему — то есть ректор и учителя перед началом каждого семестра разбирали заявки и набирали классы. Идея заключалась в том, что школа должна иметь какую-то форму социальной ответственности, э-э… установления, действовавшие в школе, разрабатывались в основном в шестидесятые годы. Могу сказать, что существовали разные мнения, создавало ли это так называемое многообразие положительную атмосферу для учебы или нет. Я считала, что… впрочем, это уже не важно. В любом случае в ее заявке имелась справка от врача-психиатра. У меня, конечно, не было причин ее читать, я и не читала, но, предполагаю, речь шла о том, что в ее состоянии полезно побыть в спокойной обстановке в сельской местности. Я так хорошо помню это потому, что ее ведь потом взяли на работу в школу, мы стали почти коллегами. Конечно, это было немного… странно. Но с другой стороны, проблемы с психикой теперь, кажется, не играют большой роли. Сейчас люди вообще не отличаются крепким психическим здоровьем на мой взгляд. Не как в мое время, когда существовало только три типа людей: здоровые, больные и сумасшедшие.

— Вы помните, как ее звали?

— Конечно, помню! Она ведь относилась к школе — сначала как ученик, а потом как сотрудник. Надеюсь, вы не поняли меня неправильно — может, на самом деле она ничего плохого и не сделала, — но, мне кажется, среди сотрудников не только я считала ее неприятной. Каролин Селандер. Но она уволилась и исчезла. Это было примерно в то время, про которое вы говорите: в девяносто пятом году или около того.

Гонсалес быстро записывал.

— Госпожа Ларссон, это очень интересно. С вашего позволения, позже я еще хотел бы поговорить с вами. Кроме того, прошу вас подумать, кто мог бы дополнить сведения, полученные от вас.

— Есть пара человек, я могла бы дать вам их координаты. Но едва ли у них столь же хорошая память, как у меня. Я была центром всего, понимаете ли. Видела и слышала большую часть происходящего. Являлась как бы наблюдателем.

Она снова рассмеялась, но Гонсалес не сомневался в том, что это совершенно правильное описание роли Греты Ларссон в школе.

— Прежде чем мы закончим наш разговор, может быть, вы, госпожа Ларссон, опишете мне эту женщину?

— Да, конечно, я словно вижу ее перед собой. Она была высокой, довольно крепкого телосложения, немного напоминала мужчину, по моему мнению. Вся в татуировках, как моряк, не только руки. У нее на шее была извивающаяся змея, вытатуированная черным. Короткие волосы, слишком короткие для женщины, но это, наверное, часть образа. И она часто одевалась немного по-мужски, даже не на работе. Носила синий комбинезон и в выходные. Э-э… большой нос, как мне кажется.

— Хорошо, большое спасибо, госпожа Ларссон. Вы очень помогли нам.

— Действительно сильно помогли, — пробормотал он, уже положив трубку.

Телефон зазвонил снова, определитель показал домашний номер. Он видел, как мама, раздраженная прерванным разговором, нажимает на кнопку повтора вызова и готовится задать ему как следует.

И не ответил.