Замерзшее мгновение

52

2007 год

Собака кружилась у его ног с жалобным писком, странным для огромного ньюфаундленда. Споткнувшись несколько раз подряд, Свен направленным ударом заставил собаку отпрыгнуть на расстояние метра и отмахнулся от слабых угрызений совести. Ему было о чем подумать.

Обычно им обоим нравился неторопливый ритуал кормления норок. После многих лет одинокой жизни у Свена выработалась привычка разговаривать со своими собаками. Альберт был его третьим ньюфаундлендом. В среднем они жили недолго — недостаток для таких больших псов. Лапы искривлялись, и животное становилось олицетворением боли и потерянного достоинства. Два раза ему пришлось пристреливать собак за домом. Это было невесело, но все равно более человечно, чем заставлять животное страдать.

Глядя через окошко на верхушки елей, он понял, что ветер стих.

Перед домом виднелись две фигуры в одинаковых, слишком больших красных куртках с подходящими по цвету красно-синими школьными ранцами. Они махали куда-то в сторону дороги. Перед ними возник старый «сааб» Эрикссонов. В следующую минуту их уже не было.

Раз в три дня Свен забирал утром детей Эрикссонов и Кайсы. Он высаживал всю ораву у школьного забора, чтобы встретить их на том же месте в три часа. Это называлось «совместная поездка». Когда наступала его очередь играть роль школьного автобуса, он редко бывал в хорошем настроении. Обычно лишь коротко ворчал, когда дети забирались на заднее сиденье.

Они также вели себя на удивление молчаливо во время поездки. У Свена не было опыта общения с другими детьми, кроме двоих, оказавшихся у него на шее после женитьбы на Ли, но он все равно считал, что дети обычно шумят и кричат. Ну это уж их дело. Лично он радовался, что они молчали.

Он стыдился, что Ли так и не научилась водить машину. С разной степенью раздражения он пытался объяснить ей, что в столь далеком от цивилизации и общественного транспорта месте, где живут они, водительские права являются жизненной необходимостью.

Ли. Готовка и уборка — вот о чем он думал, когда несколько лет назад понял, что ему нужна женщина. Любовь, конечно, тоже — он ведь не пень какой-нибудь, — но прежде всего он хотел избавиться от обязанностей по дому, недостойных мужчины. На приходящую домработницу у него не было денег.

В доме никогда не было так чисто. Этого у нее не отнять. И она не презирала свои обязанности, как зачастую делают шведки, в особенности те из них, кто увлекся феминизмом в поисках ответа, почему они недовольны собой и своей жизнью. Он встречал такой тип женщин. Прежнее одиночество не означает, что у него нет опыта общения с противоположным полом.

Посредническая контора после заполнения всех анкет нашла ему Ли не потому, что он не мог лично вступить в контакт со шведской женщиной. В нем нет ничего отталкивающего. Прежде всего он привлекателен как владелец работающего предприятия — хотя норковая ферма сейчас, в это проклятое время защиты прав животных, и функционировала практически благодаря дотациям.

Не слишком трудно заставить городскую тетку нарисовать себе романтические картинки о деревенской кухне и садах с душистыми травами и возбудиться до такой степени, что она пошла бы хоть за черта, хоть за дьявола, только бы ее мечты осуществились. Но найти женщину, которая могла засучить рукава и работать, даже когда сельская жизнь становилась изнурительной и скучной, не рассуждая при этом о равноправии и самореализации, куда сложнее.

Он вынашивал мысль об этом несколько лет, решив начать сначала и купить усадьбу. Выбор пал на Таиланд, в общем-то случайно. То, что это оказалась именно Ли, тоже было непредвиденно, если уж оставаться до конца откровенным. Каталоги предлагали тысячи полных надежды женщин всех возрастов. Он в основном интересовался молодыми, но не слишком юными: подозревал, что у них еще не спала с глаз романтическая пелена. Они легко могли вообразить себе, что действительность и есть мечта. Те, которые постарше, рассуждал он, возможно, уже успели пройти суровую школу жизни и осознать, что на самом деле так редко бывает. А ему требовалась повседневная помощь, а не дискуссионный клуб с тем, кто себя жалеет или указывает ему, что он должен делать.

Так что во многом он был доволен Ли. Хотя она оказалась обманщицей: скрывала от него двоих детей до того самого момента, когда время обручения уже было назначено, они выправили ей паспорт и купили обратные билеты. Только прибрав его к рукам, она бросила бомбу, сообщив, что двое ее детей живут в деревне — без отца, со старой бабушкой.

«Пусть там и сидят, — сказал он, охваченный злобой. Он ненавидел, когда его пытались каким-либо образом обмануть или использовать. — Или пошло все к черту».

Она рыдала в гостинице. Бросалась на потертое ковровое покрытие, цеплялась за его ноги как безумная и кричала так, что владелец отеля начал колотить в дверь, испугавшись, не убивают ли кого-то в его заведении.

Весь день и вечер он бродил по Бангкоку — средоточию шума, торговли и вони. Шагал вверх и вниз по улицам, пока чернота перед глазами постепенно не поблекла, сменившись трезвым расчетом. Он вложил в этот проект много денег. И ни при каких условиях не собирался возвращаться домой с пустыми руками.

Начать все сначала — значит, потратить еще целое состояние. Нет никаких гарантий, что он найдет новую женщину, столь же хорошо отвечающую его требованиям. Даже если останется в Бангкоке еще на два месяца, что явно невозможно, поскольку плата за замену полностью разорит его. Кроме того, у него не осталось сил на надуманные вечеринки и нескончаемый съем в грязноватых ресторанчиках. Особенно если одна женщина так поразительно похожа на другую — это часто бывает с азиатами, — а недостаточное знание языка не позволяет активно общаться.

Он вернулся в номер ближе к утру, ожидая, что Ли уже собрала свои манатки и исчезла. Признала свою ошибку и отправилась домой к бабушке и детям, в деревню, названия которой он не знал. Или, в худшем случае, вернулась к посредникам, чтобы обманом заполучить другого мужчину с Запада, готового принести ей счастье и благополучие. Вставляя в замок пластиковую карточку, он уже видел перед собой слишком мягкую, пустую гостиничную кровать, аккуратно заправленную и накрытую светло-коричневым, чуть потертым плюшевым покрывалом.

Однако в свете, сочившемся сквозь безвкусные пестрые гардины, он увидел очертания ее тела под простыней. Что-то похожее на благодарность вдруг комом встало в горле. Не любовь, нет, для этого было слишком рано. «Лояльность» — вот слово, возникшее у него в мыслях, пока он стоял тогда в дверях. А нормальный брак и должен строиться на лояльности.

Они взяли напрокат машину, поехали в деревню и забрали детей, о которых она умолчала. Мальчик и девочка, тихие как мыши, с коричневыми тощими телами и волосами, похожими на блестящие шлемы.

Как он и ожидал, там было бедно, сыро и ужасно, а старая карга, бабушка Ли, предложила ему чай, но не смотрела в глаза. Когда они наконец-то собрались уезжать, она взяла его руки в свои, морщинистые и дрожащие, и заплакала. Из беззубого рта вырывались отрывочные непонятные слова, и ему хотелось, чтобы женщина, на которой он только что женился, вмешалась и спасла его от неловкости. Но она молча стояла, не собираясь никого спасать.

Он неловко отнял свои руки и сел в машину, а Ли и дети стали прощаться со старухой. Кучка людей собралась перед маленькой лачугой, бабушкиным домом. Он не знал, куда деваться. Не только потому, что столь явно был исключен из их круга, — он чувствовал явное осуждение, исходившее из маленьких щелочек, заменявших им глаза. Иногда ему казалось: это же осуждение сквозит в глазах Ли.

Его раздражало, что она не могла научиться водить машину.

— Я оплачу, — обычно говорил он. — Я оплатить школу вождения, — кое-как произносил он по-английски. В первые месяцы он везде возил ее и детей, словно ему больше нечем было заняться. — Но нужна практика. Я научу.

Сопротивление — когда он в шутку подтолкнул ее на водительское сиденье и отпустил ручной тормоз — раздражало его. Он заметил страх, отразившийся на ее лице, едва заработал мотор, но решил, что неуверенность пройдет через какое-то время. Как только она начнет управлять машиной.

Этого не произошло. Она действительно не могла научиться водить. Ей не хватало одновременности в действиях, словно она не понимала связи между причиной и следствием. Как будто машина — существо, действовавшее по своему усмотрению, вне зависимости от ее рук и ног. Прежде всего она боялась, и положение не улучшилось, после того как она въехала в канаву у гаража Карлссона — просто бросила руль, закрыла лицо ладонями, закричала и нажала на газ.

Карлссону пришлось вытаскивать их трактором. Он хохотал, но Свену все это вовсе не казалось смешным.

— Каждый может научиться водить, — сказал он в качестве поощрения, но и сам услышал горечь в своем голосе: — Шестнадцатилетние ребята могут водить, почему у тебя не получается?

Ли тогда единственный раз повысила голос. Вытаращила на него глаза со словами: «Больше никакого вождения, понял?» — произнесенными на ее особом диалекте, который был еще хуже его английского. Он открыл рот, чтобы возразить, и у нее вырвалось что-то язвительное. Потом она снова громко и преувеличенно отчетливо произнесла «пони» и стиснула зубы. На том все и кончилось.

После этого она в молчании брала детей и тащилась к ближайшей остановке. Она волокла пакеты с продуктами по гравийной дороге или везла их на маленькой тележке, которую нашла в сарае. Они действительно представляли собой печальное зрелище — три раскосые, тощие чужеземные птицы с блестящими волосами, тянущие за собой красную тележку, подпрыгивающую на ухабах: километр за километром, со стоическими лицами. Он стискивал зубы, чтобы не взорваться.

Избегая насмешек соседей, он снова стал ездить в магазин «Хемчёп» два раза в неделю, хотя это и раздражало его.

Альберт растянулся на спине, выставив на всеобщее обозрение косматое брюхо в пятнах. Свен сел на корточки и почесал его. Собака наслаждалась; когда Ли открыла дверь террасы и пошла по траве к перекладине для выбивания ковров, он обратил на нее не больше внимания, чем на муху на кухонном полу.

Согнувшись под тяжестью большого ковра из гостиной, она выглядела едва ли старше своих детей, которым только что махала.

Свен, как обычно, обрадовался, что они с Ли остались дома вдвоем. Не потому, что много говорили друг с другом, занимались сексом в гостиной или делали нечто невозможное в присутствии детей. В основном они просто молча передвигались каждый в своей плоскости, параллельно друг другу: она в доме, он на улице. Но это было приятно. Они двое взрослых людей, имеющих полное представление о своих обязанностях. Просыпаясь утром, они уже знали, как будет выглядеть их день.

Он должен был бы привыкнуть к детям, но те по-прежнему заставляли его немного нервничать. Не потому, что были особенно непредсказуемы, нет, для этого они слишком хорошо воспитаны. Скорее дело в их самоконтроле, от которого ему становилось дурно. Словно за маской застенчивости скрывались мысли и импульсы, которые по какой-то причине следовало прятать. Иногда он слышал, как поздно вечером они хихикают за закрытой дверью своей спальни. Он оборудовал для них чердачный этаж, чтобы дети со своими играми не мешались у него под ногами.

В такие моменты он был уверен, что они смеются над ним. Как-то раз он распахнул дверь с такой силой, что порыв воздуха поднял их тяжелые волосы, обнажив высокие коричневые лбы. Он просто стоял в дверях. Смущенный. Уже не знал, за каким занятием ожидал их застать. Они встретили его спокойными, вопросительными взглядами.

Он поставил кормушки на пол и попытался дышать ровно. Чувствовал себя совсем разбитым. Успокоить нервы могла только уверенность, что ничто не имеет значения. В каком-то смысле сейчас это было правдой.

В самом низу холодильника стояло шесть банок крепкого пива в упаковке. Он всерьез задумался, а не наплевать ли ему на кормление норок и не завалиться ли с пивом на диван — как раз учитывая, что ничто уже не имеет значения: все раскроется. И, в худшем случае, ему придется за это заплатить.

В тишине перезимовавшая муха раз за разом билась в грязное оконное стекло. Из-под шапки по лицу струился пот.

Невероятным усилием воли он поднял кормушки. Можно взглянуть на это и так: на грани катастрофы рутинные занятия были единственным, за что хочется зацепиться.

Громкий звук ударов выбивалки по ковру отдавался от стен, напоминая револьверные выстрелы. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Звук прекратился, когда Ли опустила руку, и та неподвижно повисла вдоль тела. Она была такая маленькая, что выбивалка доставала до земли, напоминая клюку. Она вдруг показалась ему старой и больной, как та беззубая женщина, которую представила как свою бабушку. Свен ни разу не спросил Ли, думала ли она, что бабушка все еще жива.

С тех пор как он впервые за много месяцев поговорил с отцом по телефону, в нем постоянно жил страх: снедающее беспокойство, вгрызавшееся в нервную систему, временами становилось ледяным ужасом, чтобы потом сублимироваться в физическую активность и вновь зарождаться комком слабого беспокойства где-то в животе. При взгляде на Ли оно переместилось под адамово яблоко, и на мгновение ему показалось, что он сейчас заплачет.

Она стояла и смотрела на него, такая же растерянная.

«Господи, пусть с тобой ничего не случится», — подумал он, и горло сжало еще сильнее. И только тогда он принял решение. Назад пути нет. Нет, если ему дорога жизнь.

Удивительно, но сейчас он понял, что она ему дорога.