Замерзшее мгновение

15

Телль налил себе еще одну чашку кофе из термоса, который Бернефлуд вытащил из каких-то закромов в отделении полиции. Красный подсвечник старой работы также стали использовать снова — теперь он горел на пару с люминесцентной лампой.

Перед стадионом Уллеви собралась толпа — машина сбила велосипедиста на велотреке. Карлберг констатировал, что дело, должно быть, серьезное: «скорая помощь» и патрульный автомобиль уже час как стояли там. Он закрыл окно, проигнорировав, что Бекман пять минут назад его открыла.

На утренней встрече происходил обмен информацией. Были озвучены различные факты, появившиеся в деле за вчерашний день. Телль сообщил, что в ближайшее время — никто не упомянул о приближающемся Рождестве — они должны отложить другие текущие расследования, чтобы всей группой работать над убийством в Бьёрсареде. Все знали, что первые дни являются решающими для раскрытия дела.

Техники передали устное заключение через Магнуса Юханссона, видимо, прервавшего свой отпуск, чтобы присутствовать на встрече. Он упомянул, что пуля, извлеченная из тела жертвы, согласно данным криминально-технической лаборатории, выпущена из «Браунинга HP».

Ответный звонок от судебного медика Ингемара Стрёмберга переключили на громкую связь.

— Не думаю, что расскажу вам что-то неожиданное, — извинился Стрёмберг, справившись с наушниками. — Ларс Вальц скончался от пистолетного выстрела в голову, предположительно мгновенно. В момент смерти он упал, вероятнее всего, лицом вниз, и тело переехали на машине.

— Когда и на какой машине?

Это были вопросы Карлберга.

— Как я уже говорил, это произошло вечером или в начале ночи. Между семью часами и полуночью. Более точную информацию вы получите после Рождества. На второй ваш вопрос могу лишь ответить, что это транспортное средство было тяжелее обычной легковой машины. Например, городской внедорожник.

Юханссон кивнул в подтверждение:

— Судя по отпечаткам колес…

— …которые переехали бедренные кости и грудную клетку, вполне возможно.

Комментариев не последовало, и Стрёмберг продолжил:

— Тело перевернулось на спину в момент наезда, после чего его переехали второй раз, когда преступник сдавал назад. Возможно, пребывая в ярости, он не смотрел в зеркало заднего вида, а просто включил заднюю передачу и нажал на газ, в результате чего пострадали только нижние части тела: коленные чашечки, голени и ступни. Я имею в виду, «только» в кавычках.

— То есть наиболее значительные повреждения получены при первом наезде? Когда преступник сдавал назад, он промахнулся и проехал только по ногам, — уточнил Телль.

Стрёмберг согласился.

— Именно. Хотя это вряд ли можно назвать смягчающим обстоятельством, поскольку Вальц уже был мертв.

Юханссон осторожно кивнул.

— В принципе нижнюю часть тела держала только одежда. Из парня сделали кашу.

Телль был рад, что Лисе-Лотт Эделль не вернулась с Канар раньше.

— Да, пока не забыл, — сказал Стрёмберг. — У Вальца было обнаружено небольшое количество алкоголя в крови, соответствующее примерно паре бокалов вина. Ничего сверхъестественного, но все равно.

Когда судебный медик попрощался, в комнате воцарилась задумчивая тишина. Магнус Юханссон вернулся к своим рукописным заметкам, которые он хотел в неофициальном порядке передать Теллю перед уходом.

— Мы нашли несколько свежих отпечатков обуви, но это кроссовки жертвы, сорок третьего размера. Хотя любые другие, столь же четкие отпечатки, могли бы принадлежать практически кому угодно из тех, кто оставлял или забирал свою машину в мастерской в последние дни.

Он почесал голову.

— Никаких признаков борьбы между жертвой и преступником не обнаружено ни на одежде, ни на теле мужчины, а также вокруг. Мы нашли синие текстильные волокна на гравии рядом с жертвой, но, как и думали, это волокна от его же рубашки.

— Хорошо, что еще?

— Да… кровь на месте преступления — только убитого. На обертке от жвачки, найденной перед верандой, масса отпечатков пальцев; вероятнее всего, они принадлежат продавцу киоска и другим людям, в силу обстоятельств бравшим в руки жвачку… Нет, это наверняка ничего не даст.

Когда Юханссон ушел со встречи, а Теллю пришлось несколько раз хлопнуть в ладоши, чтобы унять поднявшийся в перерыве шум, Гонсалес предположил, что преступник во время совершения убийства вообще не выходил из машины. Просто-напросто заехал в усадьбу, каким-то образом заставил Вальца подойти к машине и после этого немедленно выстрелил ему в голову.

— В таком случае он чертовски хладнокровен, — прокомментировал Карлберг и чихнул с такой силой, что постеры в рамах из «ИКЕА» задрожали. — И умен.

Заставить автомеханика на минуту выйти из мастерской на самом деле не так уж сложно. Преступник мог посигналить и открыть окно машины, а Вальц счел его просто очередным клиентом, приехавшим узнать, сколько будет стоить замена ремня вентилятора или что-то подобное.

— Конечно, неполадки с машиной, — предположила Бекман. — Он попросил Вальца подойти и послушать, как звучит мотор, а сам в этот момент сидел в салоне и нажимал на газ, а когда Вальц подошел достаточно близко, приставил к его голове пистолет.

— Это может свидетельствовать, что погибший не знал убийцу, — подчеркнул Бернефлуд. — Иначе он не купился бы на уловку с поломкой и не подошел к машине.

— Что ты имеешь в виду? — взорвался Гонсалес. — Может, он, наоборот, был хорошо знаком с убийцей, просто не ожидал, что тот всадит ему пулю в голову. Может, наоборот, это был знакомый, и потому он остался в машине и сигналил, вместо того чтобы, как нормальный человек, припарковаться и пойти искать автомеханика. Разве Вальцу не показалось бы подозрительным, что…

Не пытаясь скрыть нетерпение, Телль пресек обсуждение:

— Давайте дальше. Мы же не знаем, имелись ли у него подозрения, мы даже не знаем, так ли все было на самом деле.

Он тут же раскаялся. Свободный обмен мнениями был необходим для продвижения расследования дальше. Кроме того, Телль должен был поддержать старшего коллегу в его ежедневной борьбе против негативного отношения к работе.

Бекман разговаривала вчера с Лисе-Лотт Эделль дома у ее сестры в Шёвике. Она коротко отчиталась о встрече, продолжавшейся два долгих часа, включая несколько пауз: Лисе-Лотт рыдала или теряла нить разговора из-за сильных успокоительных средств, которые дала ей сестра, Ангелика Рундстрём.

Результатом разговора стал портрет Ларса Вальца в траурной окантовке. Лисе-Лотт согласилась также записать имена некоторых людей, входивших в окружение мужа. Бекман представила список, где обозначила приоритеты во время бесед с этими людьми. Все для того, чтобы получить представление, кем был Вальц и почему кто-то желал его смерти.

— Я бы рекомендовала еще раз побеседовать с Лисе-Лотт, попозже, когда она немного придет в себя. Вчера ей нужно было говорить о Ларсе совсем иначе, и с этим трудно что-либо сделать. А терапевтический эффект некоторых допросов отрицать нельзя, — сказала Бекман.

Телль с силой прикусил язык, чтобы не высказать, что он об этом думает: в задачу Бекман не входило работать терапевтом для родственников; ей следовало задать те вопросы, которые помогли бы раскрыть убийство. Вместо этого он просто кивнул, но уголком глаза заметил выразительный взгляд менее тактичного Бернефлуда.

По какой-то причине Бернефлуд часто искал у него понимания, когда речь шла о разнице между нововведениями и старой честной полицейской работой. Почему — он не знал, а если быть до конца откровенным, то это его слегка пугало. Теллю было только сорок четыре. В его глазах Бернефлуд оставался старомодным оригиналом, в некоторых случаях демонстрировавшим еще и недостаток ума. Телль и сам мог раздражаться, когда Бекман, например, легкомысленно пыталась свести все к различиям между мужским и женским полом, и хотя он скептически относился к разговорам о квотировании и преимуществах внедрения «женской логики» в полиции, шутки Бернефлуда о «мокрощелках» и «мужененавистницах» его подавляли. Он не хотел солидаризироваться с такими, как Бернефлуд, ни во взглядах на современный кофе, ни в каких бы то ни было других вопросах. Поэтому он похвалил Бекман. К тому же — и он не собирался этого скрывать — он счел ее размышления верными в долгосрочной перспективе.

Ему стало известно, что в прошлом году у Бекман состоялось несколько бесед с Эстергрен относительно мужского доминирования в отделении. Сперва известие об этом поразило его. Он что, был шовинистом, сам об этом не подозревая?

— Я никогда не воспринимал жаргон, употребляемый в отделении, как специфически мужской, — ответил он, словно пытаясь защититься, — хотя зачастую он грубоват. Скорее это издержки профессии. Проще говоря, полицейский сленг.

Сам он воспринимал его совершенно естественно после двадцати лет на этой работе. У него было искушение сказать, что тому, кто не слишком уживается в полицейских коридорах, лучше подумать о смене профессии.

— Нет никаких оснований полагать, что специфический мужской жаргон в полиции является конструктивным или вообще как-либо связан с полицейской работой, — резко указала ему Эстергрен.

Он предпочел промолчать.

— Я рада, что Карин Бекман доказывает свою квалификацию и у нее есть чутье, — продолжила она. — И также рада, что есть Микаэл — молодой, зеленый, он может взглянуть на вещи по-новому. И есть еще зрелый Бенгт, имеющий свой взгляд на вещи. Также меня радует, что ты более активен, а Андреас склонен к рассуждениям.

Она задумчиво склонила голову. У Телля появилось неприятное чувство, будто она чего-то хочет от него, а он не может понять, чего именно. Он кашлянул и пробормотал что-то неразборчивое, что можно было истолковать как согласие. Конечно, ему следовало объективно оценивать свою группу и в равной мере учитывать и мужскую, и женскую точку зрения. Только такой подход разумен, но он не знал, как это сделать.

Он много размышлял об этом разговоре, и неделю спустя сказал Эстергрен, что тоже рад присутствию Карин Бекман в их группе. Но он никогда не рассматривал ее как женщину или женщину-полицейского, а просто как полицейского, и точка.

— И она, скажу прямо, чертовски хороший полицейский.

Выражение лица Эстергрен, которая в тот момент напряженно размышляла над ежегодным статистическим отчетом, смягчилось, и она улыбнулась.

— Хорошо, Кристиан, — сказала она. — Именно это я и хотела услышать.

А Телль возвратился в свою комнату с таким чувством, будто учительница в начальной школе поставила ему «отлично» по поведению, хотя он и сам не знал, как это получилось.

Он вернулся к действительности, когда Бекман постучала костяшками пальцев по доске. В центре была прикреплена полароидная фотография погибшего Ларса Вальца.

— Я узнала кое-что о его происхождении… Он родился в тысяча девятьсот шестьдесят первом году в Гётеборге, точнее говоря — в Майурна. Родители развелись, когда ему было около десяти, после чего он почти не имел контактов с отцом. Тяжелое финансовое положение в семье, мать ночами работала в больнице Сальгренска медсестрой. У него есть старший брат…

Она спустила очки на нос и пролистала свои записи.

— Вот. Полное имя Стен Рогер Вальц, Стен. Он на семь лет старше и, похоже, живет в Мальмё. Холостяк, детей нет. Братья не общались.

— Кто свяжется со Стеном? — спросил Телль.

— Я уже говорила с ним. Он подтверждает, что они практически не поддерживали контакт, хотя, несмотря на это, кажется, был шокирован известием. Сразу, спонтанно, он не мог даже близко предположить, кто мог желать смерти его брата. Но сказал также, что совсем не знает Ларса. Он не думает, что может как-то нам помочь.

— Хорошо, Карин. Мы начнем с другого конца, а потом посмотрим, стоит ли все же съездить в Мальмё. А мать, она так и живет в Гётеборге?

— Нет. Умерла пару лет назад.

— Продолжай.

— Он ходил в школу Карла Юхана, а потом в гимназию Шиллерска. Брал академический отпуск на год и жил на какой-то овцеводческой ферме в Австралии. Начиная примерно с двадцати лет работал везде по чуть-чуть, между прочим, в автомастерской и… занимался всем понемногу. Ходил на курсы маркетинга, еще чего-то, связанного с искусством, и закончил годичные курсы фотографии. Лет в тридцать у него появилась аллергия на компьютерное излучение, после того как он пару лет проработал арт-директором, и он полтора года был на больничном.

Бекман нарисовала довольно кривую линию жизни на доске и дополнила ее датами и обозначениями разных фаз жизни Ларса Вальца.

— А потом он встретил Лисе-Лотт Эделль, — закончил Бернефлуд, констатировав, что они добрались до сегодняшнего дня, и со стуком бросил ручку на стол, словно до этих пор прилежно все записывал.

— Ну… в принципе. Он ведь был раньше женат. Лисе-Лотт не уверена в датах и подробностях происходившего в его жизни до ее появления. Она же знала Ларса всего шесть-семь лет. В начале девяностых годов он выпустил фотоальбом и теперь, кажется, работал над новым, посвященным вымирающей сельской местности вокруг их усадьбы, с какой-то там экологической точки зрения. В любом случае он трудился в автомастерской в свободное время, это вроде как дополнительный доход, чтобы иметь возможность заниматься фотографией. Он, очевидно, получал заказы от муниципалитета Лерума на информационные брошюры и тому подобное.

Она что-то стерла на доске и написала «Муниципалитет Лерума» рядом с кружком, в котором было написано «2000–2006».

— Вот это и называется mindmap[4]? — ворчливо осведомился Бернефлуд и поднял ручку, чтобы продолжить собственные записи. Никто ему не ответил.

— Кажется, между Вальцем и его работодателем в муниципалитете существовал конфликт, — добавил Телль.

Бекман кивнула.

— Точно. Но Лисе-Лотт о конфликте ничего не знала. Ей казалось, он был исчерпан.

— Поговори с ним, Бенгт, — кивнул Телль Бернефлуду. Тот выразительно указал на время, но Телль ясно дал понять, что не собирается прерывать обмен информацией ради кофе-паузы в десять часов.

— Что еще? Есть бывшая жена и дети?

— Одна бывшая жена и двое детей старшего подросткового возраста.

— Я займусь ими, — решил Телль.

Гонсалес почти лег на стол, чтобы дотянуться до доски: «М.Г. берет Рейно Эделля».

— Это мужчина, который, по-моему, интересует нас больше всего, — сказал он, снова опустился на стул и постучал по столу фломастером. — Он младший брат бывшего мужа Лисе-Лотт Эделль, и уже много лет ведет документально подтвержденную вражду с Лисе-Лотт. Я проверил — на полках стоят тома с материалами судебных процессов. Оттуда можно почерпнуть по крайней мере кое-что. История вкратце такова: он считает, что Лисе-Лотт украла у него родительское наследство. Короче, он просто в ярости, а большинство убийц охвачены именно этим чувством.

— Конечно, но при этом не все, пусть и в ярости, совершают убийства, — разумно заметил Бернефлуд. — Кроме того, я не совсем понимаю, зачем ему убивать Вальца, ведь у него-то нет никаких прав на усадьбу.

— Разумеется, нет, но он ненавидит их обоих. Прежде всего Лисе-Лотт. Подумайте сами: он жутко зол на эту чертову тетку, прилипшую тут как пиявка. И вдруг появляется Вальц, кружится, так сказать, в вальсе, занимает место его любимого умершего брата и, ничтоже сумняшеся, собирается обосноваться в усадьбе, разорить хозяйство, трахать жену брата и фотографировать ржавые бороны. Блин, да он просто охренел от этого мужика. Кроме того, все это могло произойти спонтанно. Рейно хотел порезать Лисе-Лотт, но вместо нее встретил Вальца и… взорвался.

— Честно говоря, я больше доверяю версии о бывшей жене, — заупрямился Бернефлуд. — Я имею в виду вот что: он просто сваливает после двадцати лет брака и сразу же сходится с новой женщиной. Бывшая страшно расстроена, и мы ведь уже знаем, что после развода она была психически нестабильна, это сказала Лисе-Лотт Эделль. Кроме того: разве это не женский способ убийства? Застрелить и переехать машиной. Для этого не нужно иметь сильные руки. Только большую машину.

Бернефлуд перевел дыхание и стал ждать реакции.

— Бороны, Гонсалес? — улыбнулась Бекман.

— Естественно, нужно проверить машины всех людей, которые появятся в ходе расследования, и сравнить с данными с места преступления, — сказал Телль. — Оставьте это полиции Ангереда.

Он вздохнул, когда Карлберг случайно толкнул Бекман и та пролила кофе на старый проектор. Мгновенно выбило пробки, и электрический подсвечник по подоконнике погас.

— О’кей! На сегодня все.